Чтение онлайн

— Вы отвечаете только за то, что подписываете! — отрезала секретарша.

Накануне она сама тоже побывала у Залыгина (он опять попал в больницу). На все расспросы сдержанно отвечала, что свидание прошло чудесно, Сергею Павловичу теперь гораздо лучше и он рвется в бой...

(Лексикон тогдашнего окружения немощного Ельцина; секретарша использовала его без малейшей иронии и каких-либо аллюзий — это просто носилось в воздухе.)

А вот Лиза-бухгалтер 5 февраля привезла от Залыгина прямо-таки сенсационную новость: Яковлев нашел для журнала новую типографию с компьютерным набором, и через две недели Сергей Павлович приходит и увольняет всех сотрудников компью­терного цеха вместе с корректорами. Они больше не нужны!

И наборщицы, и корректоры — это все четвертый этаж, по соседству с бухгалте­рией. Каждый день общие чаи (нередко с винцом), пересуды...

Роза Всеволодовна нежданной новостью крайне обеспокоена:

— Это правда?

Мои уверения, что собственный набор и "фирменная" новомирская корректура — это как раз то, чем я как профессиональный журналист по-настоящему дорожу, ее не убеждают. Старая машинистка Швабрина, подруга секретарши, обезумела до того, что в присутствии агрессивно настроенных напарниц учиняет мне допрос:

— Вы правда нас увольняете?

— Конечно, — пытаюсь отшучиваться. — Завтра же. А если серьезно, то ваши вопросы лучше задавать тем, кто придумывает и разносит сплетни.

После этого они мне вдогонку шлют гонца вниз и заявляют Розе Всеволодовне, что у них нет больше сил и они вот-вот взорвутся.

Заинтригованную Розу Всеволодовну общество вновь откомандировывает к За­лыгину — узнавать подробности. Как обычно, с цветами и фруктами...

— Ну, как поговорили? Выяснили правду? — спрашиваю у нее шутя после визита (горькие шутки, конечно, да что остается делать?).

— Да мы ни о чем таком не разговаривали! Единственное, что его беспокоит, — это долгое нахождение журнала в производстве...

Крючок закинула. А я, простофиля, попался.

— Вы знаете, от чего это зависит. Надо вернуть нормальную рабочую неделю, сделать плотный график...

— Опять вы о пятницах! Ну что вам эти пятницы, если все и так всё успевают?

— Если все всё успевают, тогда просто не о чем говорить.

— Ну, вот. Опять вредничаете. Вы же знаете, как вас не любят. Ладно, не пережи­вайте, вас жена любит!

Это был, видимо, такой юмор. Вообще-то, веселилась она в те дни немного, чаще выглядела озабоченной, а вскоре я начал заставать ее и вовсе удрученной.

Однажды призналась:

— Вы знаете, конечно, что мы с Сергеем Павловичем поссорились?

С печалью в голосе, но и с тем знакомым мне акварельным волнением на щеках, от которого того и жди подвоха.

— Что вы, Бог с вами! Да и откуда мне знать?

— Да, поссорились. Вы же слышите, как мы разговариваем по телефону! Сквозь зубы. Но мне так лучше: надоело выслушивать его бесконечные жалобы. Сам едва дышит, а все грозится: того уволю, этого уволю! Я говорю: да никого вы теперь не уволите! Из-за этого и поссорились...

В такую-то тревожную пору Залыгин ровно через две недели после встречи с Хре­новой, как и обещал, впервые за много месяцев появился в редакции — с неопреде­ленными, но, по слухам, зловещими планами.

Он не мог много ходить, тем более подниматься по лестнице. Шофер Ваня подвез его к самому крыльцу и под руку, с частыми остановками, кое-как довел до второго этажа. К его приезду уже собралась редколлегия.

Из того заседания я почему-то запомнил мало. Должно быть, прошло рядовое обсуждение номера, Залыгин слабым голосом произнес какие-то дежурные слова... Никаких внушений и резких заявлений с его стороны, никому ни одного упрека, ат­мосфера, можно сказать, елейная: подчиненные рады возвращению любимого началь­ника, он — долгожданной встрече с верными сотрудниками. Отдельно поговорить с ним о делах мне не удалось: он слишком устал. После заседания я проводил его, все так же бережно поддерживаемого шофером, до машины. На минуту задержались на открытом, со всех сторон просматриваемом пятачке двора, прощаясь. Вот эту мину­ту, многого мне, как я догадываюсь, впоследствии стоившую, почему-то хорошо за­помнил. Смеркалось. Двор был завален грязным снегом и мусором. Здесь, прямо у подъезда "Нового мира", стояли помойные баки, их содержимое по многу дней не убиралось и вываливалось на площадку, распространяя кругом нестерпимую вонь. В баках копались бомжи. Это была головная боль Спасского: он постоянно хлопотал, чтобы перенести или хотя бы огородить помойку, но безуспешно... Картина двора у меня и сейчас перед глазами во всех подробностях.

Когда Залыгин уехал, я вернулся в редакцию, минут пятнадцать еще побыл в своем кабинете, оделся и вышел. Помнится, обогнал на лестнице Сарру Израилевну, дели­катно меня пропустившую. Сумерки сгустились. Я снова оказался на пятачке, где толь­ко что прощался с Залыгиным, свернул направо и довольно быстрым шагом — торо­пясь поспеть на свою электричку — пустился по неровной обледенелой тропе через двор к метро мимо мусорных баков, беспорядочно громоздившихся вдоль стены...

Следующее, что помню — внезапный миг легкости и блаженства. Отсутствие вре­мени. Затем, по мере возвращения сознания, — все более тяжелый дурман. Я понял, что лежу в неудобной позе, подвернув руку, на грязном утоптанном снегу, и поста­рался подняться. Это было нелегко: перед глазами плыло, земля кренилась и уходила из-под ног. С трудом удерживая равновесие, я стал озираться — нет ли свидетелей, не видал ли кто моего нечаянного позора, и увидел в проеме ворот спину быстро удаля­ющегося по направлению к метро человека в легкой дешевой куртке-дубленке, из тех, что носил чуть не каждый второй. Только тут до меня стало доходить, что на меня напали. Видимо, ударили сзади чем-то тяжелым в висок: по щеке стекала кровь. Под­неся к лицу руку, я увидел, что она вся в кровавых ссадинах. В другой руке ощутил, к своему изумлению, судорожно сжатый дипломат, который я не выпустил ни падая, ни после, вставая. Пальто вываляно в грязи; машинально сунул свободную руку в карман — нащупал там осколки раздробленного пластмассового брелка от ключей. Пинали ногами лежачего? К тяжелому чувству стыда примешивался нарастающий страх. Крикнуть не было сил, но мне и в голову не пришло кричать. Дверь редакции была совсем рядом, в каких-нибудь тридцати шагах, там еще оставались сотрудники, они могли помочь, вызвать милицию — но туда почему-то не влекло. Во-первых, казалось унизительным предстать в таком виде перед сослуживцами; во-вторых, давил безот­четный страх. Хотелось бежать отсюда как можно скорей на освещенную улицу, к людям, нырнуть в метро, добраться до дому ... Сделав, пошатываясь, несколько шагов к калитке, я ощутил, что мне чего-то не хватает. Но чего именно — понять не мог...

— Шапку-то забыл! — раздался гнусавый голос. За спиной стоял маленький гряз­ный мужичонка, из тех, что ютятся возле помоек, с моей шапкой в руке.

Я взял, поблагодарил, нетвердо продолжил свой путь. Он следовал сзади, не от­ставая. Я постарался ускорить шаг. Кто поручится, что этот человек не заодно с на­павшими на меня бандитами? Выйдя к подземному переходу, приостановился на лест­нице почистить пальто. Появился новый страх: меня не пустят в метро, задержит милиция, станут разбираться. Весь в грязи, лицо разбито в кровь. Приложил к горя­щему виску носовой платок — тот сразу пропитался насквозь. Только бы доехать! Обработать раны, отлежаться, рассказать обо всем жене, собраться с мыслями...

— Дай хоть на сигареты, я тебе шапку сделал! — сказал настырный провожатый.

— Погоди, друг, видишь, какой я грязный? — пробормотал я, едва держась на ногах.

Навстречу попадалось все больше людей. У входа в метро мой спутник незаметно отстал.

Время спустя я, конечно, себя корил. Ведь это был важный свидетель. Надо было вернуться вместе с мужичонкой в редакцию (заманить его посулами, предложить день­ги), вызвать милицию, врача... В таком состоянии я ведь мог и до дому не доехать.

Уж не помню как, но добрался. Поглядел в зеркало и понял, что скрыть такое от сослуживцев все равно не удастся, да и силы не хватит пойти завтра на работу, так что придется рассказать все, как было, и чем скорее, тем лучше.

(Хотя еще жег странный стыд, смешанный со страхом. Это чувство должно быть знакомо каждому. И особенно легко оно переносится каждым из нас на других. Бьют, убивают? Значит, за дело! Расчет преступников на безотчетный инстинктивный страх и стыд жертвы в подобных случаях — один из первейших, и он часто оправдывается. Иными словами, те, кто замыслил и осуществил нападение, как минимум, на 50 про­центов могли быть уверены, что я промолчу.)

Позвонил, конечно, домой Розе Всеволодовне — кому же еще? Кстати, если б она была в редакции, когда все случилось, я бы, наверное, туда все-таки вернулся. Трудно судить задним числом, но теперь кажется, что спутанные и мутные мои мысли зара­ботали бы в этом случае в правильном направлении. В минуту настоящей беды Бан­нова была человеком незаменимым, ее присутствие гарантировало искреннее участие и деятельную, умную заботу. К сожалению, в тот раз она покинула редакцию раньше меня...

Мой сбивчивый рассказ привел ее в ужас.