Чтение онлайн

***

Филипп Хенслоу разом забыл о том, что в стройном ряду актеров дырой от выпавшего зуба зияет место, где должен быть тот, кто сыграет этого чертова Гавестона. Он уже начал думать, что стоит, не мудрствуя лукаво, поручить ублюдку и содомиту играть ублюдка и содомита — и даже уготовил очередную ядовитую подначку для оболваненного придурка Бербеджа, только и знающего, что жаться по углам со своей шлюхой.

Но слово, полслова — и изменилось все.

Гавестон был забыт вместе со своими мальчиками, увитыми жемчугом и прикрывающими прелести оливковыми ветвями. У него еще будет время вернуться из Франции — будем считать, что его корабль просто застала буря, а море было полно скисшего молока.

— Пойдем-ка, пойдем… Потолкуем как следует у меня, где меньше лишних ушей. Что-то мне подсказывает, что рассказ затянется, — пробормотал Хенслоу, пропуская вперед мягко ступающего Марло — этого тоже хрен разберешь. Крысится на Шекспира, лыбится Бербеджу, и это все — когда так явно запахло жареным мясом и паленым волосом со Смитфилда.

Обернувшись к застывшим дружкам Кита, Хенслоу махнул рукой:

— А вы чего остолбенели? Вам нужно отдельное приглашение, с раскатыванием ковров под ноги и трубным гласом?

***

Дик понял свою ошибку в тот момент, когда слово, не слово даже, не имя, лишь начальный звук того имени, которое Дик предпочел бы не слышать никогда вовсе, сорвался с губ. И когда понял — покрылся холодным потом с головы до пят. Прикусил язык, но было поздно — все, буквально все, в этой проклятущей «Розе», кто только был в тот момент на сцене и в зале повернули к нему головы с одинаковым выражением. Дика это позабавило бы, если бы он мог еще, не утратил окончательно способности смеяться. Даже Уилл смотрел на него, широко открыв глаза, и в них — о, Дик четко это увидел! — были удивление и ужас, хотя Дик в тут не такую уж и далекую приснопамятную ночь, казалось, выложил им с Марло всю свою подноготную, рассказал обо всем, что происходило в Гейтхаусе без малейшей утайки. Так чему же тут удивляться? Тому, что не понравилось?

«Да, Уилл, я тоже прошел через это, — хотел сказать Дик, зачем-то вновь нахлобучивая парик на голову — не иначе, как в надежде спрятаться от слишком пристальных взглядов, летящих в него стрелами со всех сторон. Меня тоже принуждали, как тебя, и мне это вовсе не понравилось. Хотя, может быть, все дело в том, что мой мучитель был далеко не так молод и красив, как твой?»

Хотя что красивого в Марло, который стоял внизу и как ни в чем не бывало улыбался Дику, будто своему лучшему другу или любовнику, не дай бог, — Дик так и не понял. Однажды они с Кэт имели беседу на эту тему, и Кэт пыталась втолковать ему, впрочем, безуспешно. Почему буквально все женщины, кого встречал Дик, даже леди Френсис, все, как одна, вздыхали по этому содомиту? Все женщины и Уилл. Уилл и все женщины, даже Кэт, которая, впрочем, всегда добавляла: «Мастер Кит, конечно, красивый, но ты, душка, ты лучше всех. Ты для меня единственный!», — и улыбалась так при этом и целовала Дика так, что Дик верил ей — он и правда лучше, он — для нее единственный.

Дик тяжело вздохнул. Бедная девочка, совсем заклюют ее папаша с мамашей, и — главное — бог весть сколько придется теперь в бегах провести. Может вообще всю жизнь, и сколько той жизни осталось, может, еще и сбежать не получится вовсе…

Из тяжких размышлений его вывел голос Хенслоу, звучавший, не в пример всем другим оттенкам, продемонстрированным Дику этим днем, как-то подчеркнуто сухо и по-деловому.

***

Первая вспышка злости улеглась, Молох не получил никаких жертв, и теперь расползался черным едким дымом, голодно ворча. Уилл же — не найдя подходящих слов, что было не к лицу Орфею, нашел ладонью ладонь, и сжал, поворачивая вспять течение речи, за которое Кит хотел бы убить его на месте — и спасти на острие пасхальной недели, чтобы после убить еще раз.

Уилл водил вдоль линии на ладони большим пальцем — бездумно, как он теперь улыбался, как днем раньше он бросался навстречу сиренам, покидая тонущий корабль.

Вдруг оказалось, что у него были теплые руки, а у Кита — холодные, как у мертвеца.

— Эй, вы двое, — полуобернулся Хенслоу, хлопком занавеса подняв облачко пыли, и проворно, как старый моряк, начал взбираться по скрипучей лесенке на второй ярус. — Хоть сейчас не разводите эти свои драмы бурного правления и несчастливой кончины, а? И без вас хлопот по самые брови.

Кит отпустил руку Уилла первым — чтобы последовать вверх, оставляя выбор остаться или начать подъем следом.

— Я все же надеюсь, что до несчастливой кончины не дойдет, — ухмыльнулся он криво, мельком глянув на убитого горем будущих разлук и теперешней несдержанности Дика, чей парик был явно не по размеру, и потешно подскакивал на макушке. Ощутив на себе взгляд, Бербедж беспокойно натянул чужие волосы на уши, и тоже заскрипел по ступенькам, увязавшись за Уиллом. — Во всяком случае, я не желаю этого ни Дику, ни Уиллу.

***

Хенслоу провернул ключ в двери своей норы — он никогда не покидал ее, не заперев дверь. Доверять актерам мог лишь тот, кто сам не был актером — и у кого не водилось никаких денег.

— А мне бы хотелось, чтобы некогда жирные и свирепые медведи были последними, кто принес мне убыток, подыхая. Даже девчонок, вечно цепляющих какую-то дрянь, и после заражающих все и вся в округе, бывает жаль… Но в наше время, когда борделей в Лондоне больше, чем арен для травли, раздобыть сочную шлюху куда легче, чем выносливую зверюгу, способную выдержать несколько собачьих атак подряд.

Старик проворно забрался за стол, и шлепнулся в кресло, с неким благообразием выложив руки на стол. Почти все его пальцы украшали кольца — серебряные, но некоторые были золотыми, а одно — с большой сердоликовой геммой.

Гемму украшал герб. Ясное дело — чужой.

— Кое-что произошло, — начал Кит, пройдясь у клетки с мотающим башкой медведем, и проведя пальцами по решетке, как по струнам арфы. — Кое-что очень дурное.

— Да ладно, правда? Небывалое дело. А я уж подумал, что сынок старого Джейме просто-напросто устал, капризничает и не хочет ублажать очередную пизду, отвалившую ему кругленькую сумму.

Кит продолжал терпеливо, даже не глядя на Дика и Уилла, стоявших у порога, как провинившиеся школяры.

— Что-то очень плохое. Не вдаваясь в детали, скажу так: мы вызвали негодование Топклиффа, да настолько сильное и преисполненное искренности, что он поклялся пустить на кишки и мясо не только Бербеджа, но и Шекспира. И меня заодно. Не далее чем на исходе праздничной недели. Потому что на Пасху — он находит это несколько… грешным.

Медведь грузно поднялся с соломы и заходил из стороны в сторону, будто передразнивая движения говорившего.

— Ну, молодцы, еб вашу мать! — воскликнул Хенслоу. — Что бы вы еще могли сделать полезного, а?

— Мы собираемся бежать из столицы, — Кит был честен, предельно честен, и, приблизившись к Уиллу, погладил его по щеке, повторяя немудрящую ласку, подаренную ему накануне. — Даже не знаю, сколько времени потребуется моим друзьям, чтобы как-то урезонить разбушевавшегося богобоязненного старца… Месяц, два?

Тяжело глядя исподлобья, Хенслоу пялился разом на всех троих так, словно желал проклясть их без слов. Деньги, большие деньги уплывали прямо из этих украшенных чужой славой рук.