Чтение онлайн

Уилл обернулся — и услышал позади звон, тонкий, хрустальный звон разбившегося с концами доверия между ним и Китом. Кит шел — не оборачиваясь, Кит шел — от Уилла, уходил, не удостоив ни словом, ни жестом, не торопясь и поспешая — на сцене искренне горевал по утрате своего лучшего, преданнейшего, любимейшего из подданных король Эдуард.

Меркурий вновь уходил, и Орфею — оболганному, глупому Орфею больше нельзя было следовать за ним.

— Ты! — шепотом закричал Уилл, довершая начатый бросок, сгребая злосчастного Слая за грудки, как недавно Кита. Он тряхнул Слая так, что петушиные перья качнулись, будто под крепким ветром, и слетели с его дурьей башки. Слай, с лица которого еще не сползла похабная усмешка, моргнул и вяло трепыхнулся в его руках, но Уилл держал крепко, не вырвешься. Не с первого раза. — Ты, ублюдок! Зачем ты вообще болтаешь о том, чего не понимаешь, о том, о чем следовало бы молчать?!

Уилл снова тряхнул Слая, но тот уже овладел собой, отпихнул его, отступая и сипя:

— Какая муха тебя укусила, Шейксхрен? Что, испугался, что твой ненаглядный Марло даст кому-то, кроме тебя? Так он и так даст, он любому дает, таков уж у нас драматург, в «Розе», страсть как охоч попрыгать на чужих хуях, похлеще любой шлюхи…

Гнев залил глаза Уилла, и кулак словно сам собой полетел вперед, встречаясь с переносицей Слая. А в следующий миг тот уже отступал, вслепую шаря по поясу, а Уилл наступал, скалясь, и больше не шептал — кричал во весь голос, ничуть не заботясь о том, что его могут услышать за кулисами.

— Сукин сын! Думаешь, если господь бог по недосмотру наградил тебя языком, им следует трепать, как помелом?!

— Ты-то мне и нужен, Шекспир! — раздалось вдруг сзади, и голос был знакомым, но Уиллу было не досуг выяснять, кому он там был нужен, и зачем — Уильям Слай вытащил из-за пояса длинный нож, тускло блеснувший в полутьме.

— Слай, Шекспир, нашли время! — рявкнул все тот же голос, и Уилл понял, наконец, почему он ему знаком: между ними, встрепанный так, что волосы на лысине торчали дыбом, вдруг встал толстяк Хенслоу. — Ну-ка, живо успокоились, оба!

***

Черный мастифф у ног Поули сидел смирно и смотрел, не мигая, как будто он был и вправду не существом из плоти и крови, но духом, вызванным на погибель грешников. Хенслоу много слышал о собаках Гейтхауса, да и кто в Лондоне не слышал о том, куда деваются расчлененные на плахе тела изменников Короны, но видеть вблизи этих адских псов ему еще не доводилось.

Откормленная туша лоснилась даже в полутьме, и пес выглядел ленивым и спокойным, но Хэнслоу и сам держал собак для травли, и потому хорошо знал подобные повадки: вот он сидит смирно, а в следующий миг по свистку вцепляется в горло намеченной жертвы.

— Если вам будет угодно, мистер Поули, я лично покажу вам те лазейки, которыми могут воспользоваться злоумышленники.

Поули по-прежнему сочился благодушием и улыбкой, а казалось, будто исходит ядом:

— Смею уверить, ваше сотрудничество не останется незамеченным, сэр.

***

Дик ринулся навстречу вышедшему на сцену Марло, нет, это Эдуард, заламывая руки, кривясь от нестерпимой, терзающей душу клещами муки, рванулся навстречу своему Гавестону. Тот же летел к нему так быстро, как будто за ним гналась стая Эриний, или — адские псы ревнителя англиканской веры и борца с католическими шпионами.

— Надежда обернулась прахом в ад? — ломко, болезненно спрашивал и щурился, выслушивая его исповедь, Гавестон или сам Марло?

Дик вглядывался в его побелевшее лицо, гадал, вопрошал не словами, но выражением глаз, тревожными жестами: что случилось? Что там, произошло за сценой, что-то с Уиллом?

Губы же следовали однажды написанным и вдруг оказавшимся столь верным словам:

— Остроты слов мне в сердце не вонзай: изгнанник ты в стране, а я — в себе.

Марло же только отмахивался, как должно быть, отмахивался и Гавестон от сказанного королем — ничего не значащей пустышки, ибо что мог сделать король, если судьба его, и судьба его любимца была уже предначертана уверенной и безжалостной рукой? Отмахнулся — и вдруг начал раздеваться: быстро, раздраженно сбрасывая одежду, будто она мешала ему сейчас, будто обнажая тело, он хотел обнажить свою душу — перед Диком, перед Эдуардом, перед всей глазеющей, свистящей, орущей от восторга публикой.

Дик замер, не зная, как реагировать, как мог замереть Эдуард, или это Эдуард спрашивал своего Гавестона одними губами:

— Что ты делаешь? Зачем?

Все перепуталось, на сцене и в жизни Дика Бербеджа.

И случайно взглянув в ложу Топклиффа, он увидел сидящую рядом с вытянувшимся, будто проглотившим портновскую мерку черным человечком, сияющую леди Френсис.

***

— Не ссылкою терзаем Гавестон, а тем, что с тобой разорван…

Ступень, еще ступень — грубовато сколоченное, аляповато, как любил Хенслоу, и как любила вечно голодная, жаждущая зрелищ на грани бесстыдства толпа, украшенное позолотой тронное возвышение было преодолено в два счета. Что было терять Гавестону, едва увидевшему родной берег, и снова обреченному на скитания? Что было терять актеру, от которого ждали бесстыдства?

Разве что дать королю то, что было должно — и то же дать толпе. Не на грани — а за гранью, ведь последний шаг прочь от любви всегда самый тяжкий.

Приблизившись к Дику, Кит текуче прильнул к нему — как мог бы в жизни, не будь Дик сам собой, или будь он кем-то другим, да хоть королем Эдуардом, готовым принять смерть за бунт, а бунт за смерть. Взяв побледневшее, все еще мокрое от слез лицо Дика в ладони, Кит заговорил прямиком в его губы — отчего-то мигом похолодевшие, как у трупа.

Неужто испугался? Неужто ты испугался — теперь, когда мы все, все трое, зашли так далеко, как не заходил ни один Орфей, ни один Улисс, ищущий тень матери и павших на троянских равнинах товарищей?

— С тем, чей взор благословляет пепел, что был мной: и счастья этого нигде не отыскать.

Говоря, говоря то, что было написано — и то чего нельзя было написать, бесконечно думая о той, чьи волосы были, как золото, — если, конечно, склонный прихвастнуть враль не преувеличил прелести простой лондонской потаскушки до ослепительной красоты Елены, Кит толкнул Дика в грудь.

От себя — к трону.

Так, как Уилл толкнул его прочь — мигом, от малейшей зыби, пущенной по их морю залетным ветерком, позабыв свои ничего не стоящие клятвы. Клятвы, бывшие таким же пеплом, как те глупости, что он наверняка шептал в розовеющие уши своим мимолетным подружкам.

Кит снова поверил, словно был одной из них — прихваченных по ходу бегства в партере. Отчего бы не развлечься перед гибелью? Отчего бы не показать тому, кто мнит о себе слишком много, что измена с женщиной никогда не будет тем же, что любовь к мужчине?

— И только это мне в душе болит: ты должен ехать, хочется иль нет! — отчаянным стоном вытолкнул Дик, как будто и вправду умолял Кита поскорее покинуть сцену.

Он оказался снизу — плюхнувшись задницей на трон, а трон скрипнул под двойным весом. Гавестон повернулся к публике обнаженной спиной, и, по-кошачьи прогнув хребет, шепнул в отвердевшую от ужаса шею Дика Бербеджа голосом Кита Марло:

— Ну нет, дружок, я прекрасно помню, сколько строк в этом отрывке… Тебе никуда не деться от меня до прихода твоей нелюбимой женушки — только смотри, при виде Изабеллы не забудь сыграть отвращение вместо радости…

Шепот безнадежно утонул в овации, вонзившейся под лопатки стрелами римских солдат. Покатилась, упав, королевская корона из крашеной латуни.

— Браво! — плеснул знакомый женский голос с балкона, едва не потерявшись в нарастающем удовлетворенном, но притом все еще голодном гуле других голосов. — Черт возьми, браво!