Чтение онлайн

Им вслед летели раскатистые, сотрясающие самые основы «Розы» овации. Розовый куст шумел от приближения бури, и все равно колол руки желающих поживиться от кроваво-алых цветов, больше похожих на лужи крови, оставшиеся на песке после звериной травли. Тут, у гримерной Неда Аллена, сплошь разрисованной красными розами, Кит снова увидел Уилла — точнее, его глаза, его горящие от невысказанного глаза.

Настал и его черед сглатывать горький ком нерожденных слов.

— Наверняка ты хочешь упрекнуть нас с Диком в том, что мы сыграли не так, как должно, — безрадостно осклабился Кит, легонько толкнув Бербеджа ладонью в спину. Он торопливо одевался, кое-как натягивая выдернутые из рук подмастерья сорочку и дублет. Остановиться рядом с Уиллом было так же трудно, как зацепиться за вымытую на берег корягу, будучи подхваченным бурным горным потоком неукрощенной реки. — Да-да, я знаю, что скоро выход королевы — но пока что нас заменят шуты, хотя, с учетом недавних событий с твоим участием, замена эта рискует пройти незамеченной по причине единства сути… Покуда же длится интермедия — уж изволь терпеть мою компанию, я должен показать вам обоим окно, через которое нам суждено сигануть в конце представления.

Отводя глаза, Кит видел перед собой запрокинутые лица женщин, стоящих в партере. На лестнице, ведущей вверх, как нельзя кстати появился Хенслоу — как будто он и прежде был там, притаившись, чтобы подслушать разговоры, ведущиеся сквозь шум требующей еще и еще толпы. А может, так и было.

— Нам нужна интермедия, — коротко сказал Кит.

У него не было ни времени, ни желания расписывать что-то, помимо своей ненависти к природе Шекспира, неразрывно связанной с нежными завитками, падающими на лбы белокурых красавиц. Остальное было ясно, остальное оказывалось — как кристалл, выплавленный после Великого Делания — истина, чистейшая в своей безжалостности. Смерть всегда оставалась смертью, опасность редко меняла имя. Одна лишь любовь, словно и сама была актером, ежедневно меняла тысячу личин, и уследить за ней было невозможно.

— Танцы? — Хенслоу был так же деловит и краток, когда дело касалось двух вещей: денег и чьей-то смерти, могущей привести к их потере.

— Да. Кликни-ка Бобби Армина, пусть поднатужится, отвлечется от своих сопливых баллад и родит пару-тройку соленых шуточек на потеху публике.

— Он постарается, чтобы вы успели выбраться прежде, чем последняя история о неверной женушке недалекого мельника доползет до развязки, — сказал Хенслоу издали, сверху, когда все, что от него осталось, было — шаги да голос.

Ничего не требовалось добавлять.

Встретившись глазами с Уиллом, Кит понял, что тот обо всем знал заранее.

***

Внезапно что-то переменилось. Заиграла, словно свалилась на голову, визгливая, петляющая скрипочка, и на сцену вместо королевы Изабеллы начали выпрыгивать танцоры, высоко задирая ноги в какой-то преувеличенно усердной, почти яростной джиге. Зрители заволновались — но через минуту уже гикали и притопывали в такт: нет ничего глупее стада людей, думающих, как один. Брось им любую наживку, да покрасочнее — и они заглотят ее вместе с фунтом зазубренного железа.

Топклифф почувствовал, что к нему подбирается мигрень. Так ощущалась новость, что его хотят провести, будто неумного школьника, способного повестись на развеселые пляски и позабыть, зачем кое-кто приходит в театр.

— Прошу меня простить, но мне пора, — скрипуче, решительно бросил он, и вскочил — а кресло прощально скрипнуло, передразнивая.

Он щелкнул пальцами — стоявшие позади люди, слившись с тенью, пришли в движение. А настырная, явно желающая помочь своим обреченным дружкам графиня оказалась еще большей падалью, чем можно было предположить.

— Нет, стойте! — крикнула она с веселым отчаяньем, и цепко, намертво, вцепилась в подбитый чернобурой лисой плащ.

Снаружи оказалось, что зима не собирается сдаваться. Светившее еще с утра яркое весенне солнце сменилось набежавшими тучами, и вечер упал так быстро, будто кто-то опустил над Лондоном завесу, расшитую звездами и розами, будь она неладна.

Зима сражалась за свою жизнь с мартом, пряталась за стенами домов, задувала за пазуху ледяного ветра, присыпала свои следы мелким снежком. И трое беглецов точно так же прятались от погони, петляли, как зайцы, заметая собственные следы по свежевыпавшему снегу, и бежали со всех ног, то и дело оскальзываясь на вновь померзших лужах.

Дику приходилось играть раньше подобных неудачников, и тогда он все думал: надо же, вот так оно бывает с людьми. Еще с утра ты лоснишься от довольства, благополучен и можешь все, а к вечеру тебя травят собаками, и похож ты на загнанного волка с облезлой шерстью.

Вот взять хотя бы злосчастного Ричарда, восклицавшего: «Коня, коня, корону за коня!»

Дик произносил, конечно, эти слова со цены, и был, как говорили, хорош в роли. До такой степени хорош, что навлек на себя весь нынешний ужас. Играть Дик старался как можно правдивей, но в глубине души всегда сомневался: «Как же так? Отдать все, что имеешь за жалкую клячу? Разве это разумно? Разве такое возможно?»

Теперь сочинитель пьесы, весь, как и Дик, перемазанный содержимым возвышавшейся на задворках «Розы» навозной кучи, что было мочи бежал к реке вместе с ним. А за спиной, не так уж далеко, куда ближе, чем хотелось бы, то и дело слышался хриплый, яростный собачий лай. И чтобы не было всего этого: бегства, погони, стекающего с плеч содержимого чьего-то ночного горшка — вот только за это, прямо сейчас Дик отдал бы корону, если бы она у него была.

Марло же, казалось, все было нипочем. Он острил и подначивал их с Уиллом, когда они плутали бесчисленными переходами «Розы», которым, казалось, не будет конца. Они путались в платьях и реквизите, а Марло даже тогда ухитрялся язвить и командовать — вот же дал Бог человеку характер! И было в нем какое-то веселье, непостижимое для Дика: злое, жестокое, яростное веселье.

«Такие и на плаху идут, улыбаясь», — думал Дик и тут же крестился.

Отведи, Господь, даже от подобных мыслей, а уж от самой плахи и подавно.

Плутая, Дик все удивлялся, как же выстроена эта „Роза”. Будто и вправду собиралась держать осаду, даже окошко, через которое они бежали — маленькое, забранное решеткой, которую, впрочем, они легко вынули. Будто так и надо, а может, и в самом деле, так было надо. Окошко напоминало бойницу, сквозь которую легко отстреливаться, но совсем не легко пролезать. Даже для Марло это оказалось трудной задачей, а Дик вообще всерьез опасался, что застрянет.

Но все обошлось.

Впрочем, не все.

Дик то и дело тревожно поглядывал на обоих своих товарищей по несчастью. Между Марло и Уиллом опять пробежала черная кошка, и вновь они были такими, как совсем недавно, такими, которыми — Дик искренне надеялся — он их никогда больше не увидит. Марло болтал, даже сейчас, даже на бегу против ветра, будто не мог остановиться, болтал о чем-то, чего Дик не понимал, но что, казалось, отлично понимал Уилл, и цедил слова, будто за каждое из них ему платили не меньше, чем гинею.

С таким настроением не то, что бежать, даже дома сидеть было опасно.

Догадка прошила Дика, словно стрела, он даже встал как вкопанный.

***

Если бы не близкий лай собак, если бы не окрики охотников, если бы не все, что сидело пониже горла едкой терновой занозой, Кит бы сказал: это похоже на удачнейшую шутку, украшающую сцену погони, будто цветок из залитой патокой кожуры апельсина — медовое пирожное.

Но дерганья несчастного короля Эдуарда в узком окне и взоры Дика, изображающего загнанную лань со всей мощью своего дарования, попахивали чем-то другим, отнюдь не апельсиновыми сластями солнечного дня.