Чтение онлайн

Я поморщился. На три года! И два из них он, получается, уже здесь оттрубил.

— Значит, там ты был бы в безопасности… — задумчиво повторил я.

— Ну да, вот только добраться до границы чрезвычайно трудно.

— И ты не боялся, что твои родители… Разве не они отправили тебя к королеве и не велели ей полностью повиноваться?

— Если я кого и боялся, то только королевы… А домой я бы уже в любом случае не вернулся.

— А после ты еще пробовал сбежать?

— Нет, — усмехнулся он себе под нос, — я ведь один из лучших «коньков» во всем городе! Меня с самого начала продали в городские конюшни. И каждый день меня нанимают разные богатые господа, хотя чаще всего берут покататься господин Николас и госпожа Джулия. Я еще надеюсь, что Ее величество меня помилует и позволит вернуться в замок — ну а если нет, то я и тут не пропаду. Плакать уж точно не буду. Если б я так не выматывался каждый день, то, наверное, беспокоился бы на этот счет. Время от времени я вообще становлюсь раздражительным, начинаю брыкаться, вырываться — но хорошая порка меня прекрасно утихомиривает. Хозяин знает, когда мне надо всыпать. Даже когда со мною с виду все в порядке, он это чувствует. Я люблю возить красивые экипажи — вот как у твоего господина. Мне нравятся новенькие блестящие уздечки и вожжи, а у твоего королевского летописца всегда в руке красивый и тяжелый ремень — с ним-то, я думаю, ты уже знаком. И всякий раз господин Николас возле меня остановится и взъерошит мне волосы или щипнет меня легонько — и от его ласк я чуть ли не сразу кончаю. Он вообще любит выказывать свою власть над моим мальчиком, возбуждая его до одури и потом посмеиваясь. Я его просто обожаю! Как-то раз он велел мне катить маленькую плетеную повозку о двух колесах, а сам пошел рядом. Я обычно терпеть не могу эти живопырки — но с твоим хозяином, скажу я, меня просто распирало от гордости! Чуть с ума не сошел, такая это была красотища!

— В чем же тут красотища? — изумился я. Я попытался представить эту картинку: Джеральда с его длинными черными волосами и таким же конским хвостом и сухопарую элегантную фигуру летописца, шествующего рядом. Красивыми тут, разве что, были сияющие на солнце белые волосы Николаса, его худое задумчивое лицо и серо-голубые глаза.

— Ну, не знаю. Я, знаешь ли, не силен в речах… Я вообще всегда очень горд собой, когда скачу рысцой в упряжке, — но тут я был у него один, только он и я! Мы уже в сумерках покинули городок, и в каждых воротах женщины желали ему доброго вечера. И встречные джентльмены уважительно раскланивались с ним, возвращаясь после дневных хозяйских хлопот в имениях к себе, в городские дома. А господин то уберет мне волосы с шеи, то пригладит их. Страсть как приятно! Тогда он хорошо меня взнуздал и привязал крепко — и я двигался, высоко откинув голову, а он все лупцевал меня по икрам. Не потому, что в том была нужда — просто ему это нравилось. И больше всего меня возбуждало то, что, топоча рысью по дороге, я все время слышал рядом быстрый стук его сапог. И мне было уже не важно, увижу ли я еще когда-нибудь замок, и вообще покину ли когда это королевство. Твой господин всегда старается нанять именно меня. А вот другие «коньки» страшно его боятся! Они вечно возвращаются в конюшню с поротыми задницами и жалуются, что он бичует их в два раза больше, чем кто бы то ни было. А вот я его просто боготворю! Все, за что он берется, он делает замечательно — и я стараюсь так же. А теперь и ты будешь стараться — с таким-то господином!

Я не нашелся, что ему ответить.

Больше Джеральд уже ничего не сказал. Очень скоро он уснул, я же тихонько ерзал на корточках — с ноющими от такой позы бедрами и так и оставшимся безутешным другом — и все думал об услышанном. От того, что говорил мой сосед, мороз продирал по коже — и тем не менее я понимал это всей своей сутью.

Постигнутое выбивало меня из колеи — и все же я им глубоко проникся.

Когда нас наконец отвязали и вывели из конюшни к экипажу, уже сильно смеркалось. И когда на меня вновь навесили и навтыкали всю полагающуюся амуницию, включая кожаные висюльки на грудь, удила и фаллос с конским хвостом, я даже почувствовал некое странное, восторженное удовлетворение. Разумеется, они причиняли мне боль и неудобство и вызывали ужас — но мне все припоминались слова Джеральда. Его взнуздывали и снаряжали прямо передо мной, и я видел, как он со знанием дела помотал головой и потопал ногой в подкованном сапожке, чтобы получше, вероятно, села экипировка. Тут мне самому поглубже воткнули и крепко привязали фаллос, и я уставился вперед, выпучив глаза и ничего перед собой не видя. Наконец вожжи натянулись, на мгновение приподняв меня над землей, и резко подергались, давая команду бежать спешной рысью прочь от сельского имения.

Когда мы вынесли экипаж на большую дорогу к городку и впереди показались неясные в густых сумерках очертания его сторожевых башен, из глаз невольно покатились слезы. На северной и южной башнях горели факелы. Должно быть, именно об этом вечернем часе и рассказывал мне давеча Джеральд: так же спешили по дороге другие коляски, и женщины махали ручками в воротах, то и дело попадались одиноко бредущие к городу мужчины. Я бежал как мог, высоко поднимая колени и болезненно вздернув подбородок. Толстый и увесистый фаллос, казалось, пульсировал во мне жаром.

Снова и снова меня подстегивали поводьями, но ни разу не отчитали. И когда мы уже добрались до городского дома летописца, я вдруг с живостью припомнил, как Джеральд упомянул, что едва не добрался до соседнего королевства. Возможно, принц ошибался, что его бы там укрыли? А что его отец? Мой-то велел мне во всем повиноваться королеве как наиболее сильной и могущественной владычице, говорил, что меня наградят за службу, а заодно я наберусь у нее ума-разума. Я пытался выкинуть из головы слова Джеральда — сам-то я никогда не мыслил о побеге. Меня настолько обескураживала эта идея, настолько была мне не по нутру, что, казалось, куда проще было приспособиться к реальности.

Когда мы подкатили экипаж к самой двери Николаса, уже совсем стемнело. С меня сняли сапожки и сбрую, а других «лошадок» с пустой повозкой, хорошенько подстегнув напоследок, отправили к городским конюшням.

Я все стоял, напряженно обдумывая все, что поведал мне Джеральд, и с удивлением ощущая прокатывающуюся по телу нервную дрожь, когда ко мне подступила госпожа, взяла ладонями мое лицо, отвела с него волосы.

— Ну-ну, что ты… — произнесла она участливо и промокнула мой лоб и мокрые от слез щеки своим белым мягким льняным платочком. Я заглянул ей в глаза, и женщина поцеловала меня в губы. От ее поцелуя у меня чуть не отнялось дыхание, в паху жарко кольнуло.

Потом госпожа так быстро и ловко выдернула из меня фаллос, что я едва удержался на ногах и со страхом оглянулся на нее. Но она скрылась в богатом домике, а я все стоял дрожа, глядя вверх на остроконечную крышу и ярко подмигивающие над ней звезды и понимая, что остался стоять на улице с господином, держащим в руке свой неизменный толстый кожаный ремень.

Он развернул меня кругом и велел идти по широкой мощеной улице обратно к рыночной площади.

Проспав несколько часов, Красавица сквозь обрывки сна различила, как капитан подергал за веревку звонка. Мужчина к тому моменту уже встал и оделся, ничем ее не беспокоя. И когда девушка полностью открыла глаза, он возвышался над ней в тусклом свете заново разожженного очага. Ремень на нем пока остался не застегнут. Быстрым движением капитан стянул его с пояса и резко щелкнул возле себя. Лицо мужчины казалось непроницаемым: сейчас оно было каким-то жестким и отстраненным. И все же, заметив на его губах слабую улыбку, Красавица затрепетала, ее лоно вновь возжелало его, откликнувшись жаркой истомой, с готовностью источив влагу.

Однако не успела принцесса стряхнуть остатки сладкой полудремы, как капитан стащил ее с постели и опустил на четвереньки на пол, прижав за шею к полу и раздвинув пошире колени. Кожаный ремень чувствительно ударил ей между ног, полосонув по выпуклости лобка, и лицо девушки зарделось от напряжения и боли. Новый шлепок пришелся на лонные губы, и Красавица прижалась ртом к доскам пола, покорно подергивая вверх-вниз ягодицами. Ремень вновь облизнул промежность, на сей раз осторожно, словно лаская, наказав ее горящие, раскрасневшиеся губы, и Красавица, роняя на пол слезы и в голос всхлипывая, стала поднимать бедра все выше и выше.

Капитан шагнул вперед, взявшись своей широкой, не закрытой перчаткой ладонью за ее ноющую от боли ягодицу, медленно повертел ее.

Новый вздох замер у девушки в горле. Она почувствовала, как ее бедра непроизвольно вздернулись, опали, и прерывисто выдохнула. Она припомнила, как в замке принц Алекси поделился однажды, что его заставляли вращать задом в такой же отвратительной, позорной манере.

Между тем цепкие пальцы капитана ухватили ее за обе ягодицы, крепко стиснув.

— Давай-ка виляй бедрами! — басовито приказал он и так высоко приподнял ее за зад, что девушка уткнулась лбом в пол и острыми сосками задела шершавые половицы, издав громкий стон.

Когда-то в замке Красавица очень боялась, что ей придется однажды это проделывать — но теперь все страхи остались позади. Она задрала зад как можно выше, и крепкая мужская рука ее отпустила. Ремень снова с острасткой пригладил ей промежность, и в бешеной пляске ее бедра отчаянно завиляли, задергались в воздухе, как ей и было велено господином. Тело девушки раскрепостилось и словно расправилось, и эта поза теперь казалась ей вполне естественной и даже единственно возможной.

— Мой господин, мой повелитель… — выдохнула она, и ремень опять звучно щелкнул по выпуклости лобка, слегка задев набухший клитор.