Чтение онлайн

Но обратимся к ходу событий, к их действительному развитию, так как я считаю, что после более чем двадцатилетнего молчания имею какое-то право высказать о них свое мнение в ответ на клевету анархистов.

Спустя немного времени после выхода дивизии из Брунетского сражения, в ночь с 4 на 5 августа 1937 года, я получил в Мадриде приказ генерала Рохо явиться к нему в Валенсию, где находились правительство и генеральный штаб. В 10 часов утра я прибыл к Рохо. Он сообщил, что меня хочет видеть министр обороны Прието. В приемной министра находилось человек 25–30. Как только мы вошли, ординарец доложил о нас Прието, и он тут же вышел из кабинета. Улыбаясь, министр подал мне руку и сказал Рохо, что он свободен. Затем, положив мне руку на плечо, провел в кабинет, усадил в кресло, а сам сел напротив. Меня насторожила такая любезность. Подозрения подтвердились, как только Прието изложил, с какой целью меня вызвали. Прието сказал, что правительство решило распустить Арагонский совет, но опасается, что анархисты воспротивятся выполнению приказа. Поскольку кроме своих полицейских сил Совет имеет три армейские дивизии, он предложил Совету министров отправить туда военные силы, способные обеспечить выполнение правительственного решения. Совет министров принял предложение Прието. Далее он сообщил, что выбор пал на 11-ю дивизию потому, что ее боеспособность, моя энергия и беспристрастность являются гарантией выполнения правительственного решения. Министр добавил, что я не получу никакого письменного приказа, касающегося этого задания; в дальнейшем также не будет ни приказов, ни сообщений о том, как оно выполняется. Речь, таким образом, идет о государственной тайне, известной только правительству и мне. Я получал право без церемоний, бюрократических инстанций и законодательной волокиты покончить с любым человеком, которого сочту нужным убрать; мне дали понять, что я могу рассчитывать на поддержку всего правительства. Что касается «технического» осуществления задания, то оказалось, что, пока я ехал в Валенсию, Рохо уже отправил приказ начальнику штаба моей дивизии о переброске ее в Каспе — главный город Арагонского совета. Для всех дивизия отправлялась туда якобы на заслуженный отдых и переформирование. О принятых мною мерах по осуществлению декрета о роспуске Совета я должен известить генерала Посаса, командующего Восточной армией, условной фразой, что мои части «уже расквартированы», а он сообщит мне дату опубликования декрета, сказав в ответ: «Завтра это выйдет» (то есть декрет опубликуют в правительственном вестнике на следующий день).

Серьезность «поручения» была мне ясна, как и то, что необходимо покончить с Арагонским советом, являвшимся национальным позором. И все же тогда я еще не представлял себе во всей трагической обнаженности, чем являлись для крестьян и народа Арагона эти тринадцать месяцев «анархистского коммунизма». И только в ближайшие дни мне предстояло узнать, до какой степени коварства мог дойти Прието.

Выйдя от министра и уточнив с Рохо вопросы военного характера, я отправился проинформировать руководство партии о полученном мною задании (я не открывал никаких секретов, так как в состав правительства, принявшего это решение, входили два коммуниста). Товарищи подтвердили, что такое решение действительно принято, и предупредили, чтобы при его выполнении я вел себя особенно осторожно. Мой рассказ о словах Прието относительно моей «беспристрастности» вызвал общий хохот, и товарищи рассказали, что на другом заседании Совета министров Прието выступил против предложения назначить меня командиром корпуса, заявив, что я «применяю методы Панчо Вилья».

Я отправился в Каспе, куда в тот же день начали прибывать части моей дивизии, а также приданный ей танковый батальон. 6 августа все воинские части были на месте. Свой командный пункт я расположил в Паласио де Чакон — в 4 километрах от Каспе — и стал подготавливать планы атаки, захвата (в случае необходимости) Каспе и отражения атак военных частей анархистов, если они их предпримут. 5 августа я посетил в Альканьисе полковника Санчеса Пласа, командира XII корпуса, которому официально была придана теперь моя дивизия. Этот визит преследовал две цели: обязательное представление, как старшему по чину, и выяснение, знает ли полковник что-либо о моей истинной миссии. У меня создалось впечатление, что ему об этом ничего не было известно. 7 августа был опубликован общий приказ о включении 11-й дивизии в состав XII корпуса, в котором после теплых фраз о ее заслугах говорилось:

«Этим приказом я хочу выразить свое личное чувство и чувства всего XII армейского корпуса и отдать должное уважение 11-й дивизии. Мы должны самым возвышенным образом почтить всех ее командиров, офицеров, сержантов и солдат, павших в боях. Они служат нам примером и указывают путь, по которому мы должны пойти, когда Родина потребует этого от нас, иначе мы не будем достойными продолжателями дела павших!

Я призываю вас поднять кулаки (воинское приветствие в испанской Республиканской армии) и вместе со мной воскликнуть с волнением в сердцах: Да здравствует Испания! Да здравствует Республика! Да здравствует 11-я дивизия!

Командующий полковник Санчес Пласа

7 августа, приехав в Лериду, где находился командный пункт генерала Посаса, я информировал его о принятых мною мерах для выполнения задания, полученного от правительства, и спросил его, думает ли он, что эти меры достаточны. С ангельской наивностью он ответил, что я прибыл в Арагон только с заданием переформирования своих войск, а также для того, чтобы дать им заслуженный отдых. Я ответил, что такое объяснение существует для общего сведения, но не является истинным заданием и что он это знает. Однако генерал продолжал твердить, будто ничего не знает. Мы сидели на террасе здания штаба. Прервав разговор, Посас вышел и спустя минуту вернулся в сопровождении советского военного советника и ординарца, несшего бутылку шампанского. Советский полковник спросил меня по-русски, о чем у нас шла речь. Я ответил, что генерал ничего не говорит о задании правительства. Советник сказал, что Посас знает об этом. Я вновь обратился к Посасу. Но командующий армией продолжал гнуть свою линию. Не вступая в дальнейшие разговоры, я сказал ему, что он может доложить министру о проведении подготовки к осуществлению правительственного решения, и, попрощавшись, уехал. Штаб Восточной армии возглавлял подполковник Антонио Кордон. Он был капитаном артиллерии в отставке, но, когда начался мятеж, немедленно стал на сторону Республики, и скоро ему начали поручать все более ответственные задания. На различных руководящих постах он проявлял себя человеком, умевшим разбираться в военных проблемах, обладал организаторскими способностями. В тот момент я очень мало знал Кордона, но все же пошел повидаться к нему домой — он был болен. На мой вопрос, знает ли Кордон о моей истинной миссии, тот ответил, что она ему известна, как и генералу Посасу.

10 августа в 11 часов вечера меня вызвал к телетайпу генерал Посас. Телетайп обслуживал Арагонский совет и военную комендатуру, но находился в руках персонала Совета. Когда я явился для переговоров, у телетайпа дежурила девушка лет двадцати пяти, которая и соединила меня с Посасом. После того как я назвал себя, командующий армией ограничился короткой условной фразой, сказав: «Завтра это выйдет». Я ответил ему: «Мой генерал, можете сообщить министру обороны, что все меры приняты. Артиллерия установлена, танки и пехота на своих исходных рубежах; если кто-либо двинется, я раздавлю их…» Сделанную мною паузу генерал использовал, чтобы сказать: «Хорошо, хорошо, желаю удачи…» На этом наша связь прервалась. У дежурной я потребовал ленту с записью разговора; она ответила, что лента должна остаться в архиве. Но я решительно повторил требование, и она отдала мне ленту. Уходя, я сказал одному из сопровождавших меня офицеров, чтобы он понаблюдал, пойдет ли девушка в помещение Совета. Это действительно произошло спустя три минуты после нашего ухода. Был дан сигнал тревоги, и началось беспорядочное бегство членов «анархистского правительства» и их соратников. Одного за другим их ловили на установленных нами на дорогах контрольных пунктах, в 3–4 километрах вокруг Каспе. План психической атаки, осуществлявшийся на протяжении нескольких дней, — маневры пехоты в окрестностях Каспе с артиллерийской стрельбой, прохождение батальона танков по улицам Каспе, причем на танках демонстративно вращались пушечные башни; движение моторизованных сил и т. п. — дал свои результаты. Ненавистный народу Арагонский совет развалился без единого выстрела. И когда на следующий день, 11 августа, декрет о его роспуске появился в правительственном вестнике, Совета уже не существовало. Всех министров «анархистского правительства» (за исключением председателя Аскасо, еще днем уехавшего в Валенсию), как и четырех членов национального комитета СНТ, арестовали при попытке к бегству. Контрольные пункты всего арестовали только 120 человек, остальные были освобождены.

На следующий день я получил приказ Рохо явиться в Валенсию. Когда я прибыл, он сказал мне, что министр уже ожидает меня и что Прието взбешен. Как и в первый раз, Рохо проводил меня до кабинета Прието. Но теперь министр не улыбался, не коснулся моего плеча и не предложил сесть. Он стоял посреди комнаты и, пустив в ход все свои комедиантские способности, начал кричать и ругать меня так, чтобы тридцать — сорок человек, находившиеся в приемной, слышали его: «Что вы наделали в Арагоне? Вы убили анархистов! И теперь они требуют вашей головы. Я должен ее им выдать или — начать новую гражданскую войну!» Я дал ему возможность разыграть эту комедию до конца и, когда Прието замолк на секунду, чтобы перевести дыхание, еще громче, чем он, — чтобы меня тоже слышала публика в приемной — ответил: «Господин министр, прошу извинить меня за то, что не выполнил ваших указаний относительно расстрелов анархистов; дела сложились так, что не было необходимости применять какие-либо крайние меры. Арестовано сто с лишним человек. Они будут преданы суду или освобождены, как вы прикажете». В этот момент Прието выбросил свой главный козырь: «В кабинете Сугасагойтии, министра внутренних дел, — сказал он, — в настоящий момент находится делегация национального комитета СНТ, утверждающая, что четыре члена национального комитета убиты и их трупы обнаружены на дороге Каспе — Альканьис и что СНТ готовит всеобщую забастовку».

Это ложь, ответил я, члены национального комитета арестованы, но не расстреляны. Все сказанное мною можно проверить на месте. Прието позвонил по телефону Сугасагойтии и передал ему мои слова. Министр внутренних дел повторил, что находящаяся в его кабинете делегация СНТ утверждает противоположное, особенно в отношении «расстрелянных». Представители СНТ как раз, видимо, и жалели о том, что мниморасстрелянные в действительности оказались в живых и находятся в руках 11-й дивизии. Наконец договорились, что я отдам приказ освободить всех арестованных. Прието дал мне распоряжение тут же составить приказ и велел Рохо отправить его по назначению. Так и было сделано. Но приказ я составил таким образом, чтобы начальник моего штаба понял: выполнять его до моего возвращения не следует. Я хотел, освобождая анархистов, принять все меры, чтобы их не расстреляли другие, взвалив за это ответственность на 11-ю дивизию.

13 августа всех арестованных освободили, а здания, находившиеся во власти «анархистского правительства», перешли в распоряжение комитета Народного фронта.

Прието ненавидел анархистов, но не меньше ненавидел и коммунистов. В отношении перспектив исхода войны он был пораженцем. Если бы его арагонский план удался, он одним выстрелом убил бы двух зайцев: вызвал новую гражданскую войну между коммунистами и сенетистами. Прието сделал бы все возможное, чтобы обе организации уничтожили друг друга и таким образом, по его представлению, был бы положен конец войне. В сущности, Прието был предшественником Касадо и компании. Если бы его план восторжествовал, единственное, чего бы он добился, был бы разгром Республики на два года раньше, чем этого добились касадисты. Прието полагал, что лучшим инструментом для осуществления его плана могла стать 11-я дивизия во главе со мною. Но этот план сорвался.

Вернемся, однако, к Арагонскому совету, его созданию и деятельности. Сразу же, как только начался фашистский мятеж, анархисты создали комитет, именуемый «Комитетом нового социального устройства Арагона, Риохи и Наварры», и провозгласили в этих районах «анархистский коммунизм». Комитеты СНТ превратились в органы власти «анархистской коммуны», наделенные «законодательной» и «исполнительной» властью, включая право выпуска денежных знаков в каждой местности с печатью комитетов СНТ. На первом этапе конфедеральные «деньги» — обязательные для всех — появились в виде сертификатов в одну, две, три, десять песет. Такой «операцией» анархисты обделали кругленькое дельце, выменяв у населения на свои «сертификаты» республиканские деньги, обращение которых запретили, и присвоив их: это был попросту грабеж.

На своей региональной конференции 12 августа 1936 года СНТ одобрил все, что сделали его комитеты в первый месяц «революции», то есть мероприятия этого первого «анархистского правительства»: общую коллективизацию, роспуск комитетов Народного Фронта, запрещение политических партий, объявленных вне закона, террористические преследования их активистов.

После полного провала первого анархистского «государства» ФАИ и СНТ решили усовершенствовать формы «правления» и органы власти и создали Арагонский совет под председательством известного фаиста Хоакина Аскасо. Это «правительство» было признано Ларго Кабальеро законным. В нем имелись министерства («консехериас»): обороны, общественного порядка, снабжения, финансов, общественных работ, транспорта, коллективизации, сельского хозяйства, здравоохранения, социального обеспечения, культуры и юстиции. Всего в Арагонском совете было двенадцать министров. Жалование они получали такое же, как министры Басконии и Каталонии.; Когда совет был распущен, у Аскасо оказался заранее подготовленный декрет о создании, в рамках совета, «президентской палаты», которая должна была присвоить ему ранг президента Республики. Эти «враги» почестей и различий между людьми насаждали в Арагоне наиболее зверские различия между правителями и управляемыми. Аскасо и его министры жили и разъезжали с большим аппаратом и большей пышностью, чем древние арагонские короли. Каждая поездка Аскасо в Барселону, Валенсию или Мадрид представляла впечатляющее зрелище: десятки роскошных автомобилей, банкеты. Все было в изобилии… за исключением достоинства. Богатства, похищенные в Арагоне и проданные за границей, как, например, шафран, давали средства для такой жизни. На личных счетах этих людей в зарубежных банках накапливались огромные суммы.