Натюрморт с усами (сборник)
Шрифт:
Родители то и дело с гордостью поглядывали на мои лозунги, и каждый день я получал от отца новое задание. Когда я вёл себя хорошо, он говаривал: «К завтрашнему дню сделаешь в награду только один плакат: «Маруля — наш вождь!»
А когда я безобразничал, он клал меня на колено и, шлёпая, приговаривал: «К завтрашнему дню напишешь сто раз «Маруля всегда прав!» и «Маруля умнее всех!», болван ты эдакий!»
Когда же, наконец, я достиг школьного возраста, меня ни с того ни с сего отдали в музыкальное училище.
— Военную службу всё равно придётся отбывать, — втолковывали отцу друзья-ветераны. — А пока что пусть ребёнок сам научится сочинять песни в свою честь! Это вопрос принципиальный! На профессиональных поэтов и композиторов рассчитывать нечего. Только и норовят, как бы начальство высмеять, очернить! Диктатор должен самолично приглядывать за хорами и оркестрами!
И я ежедневно барабанил на фортепиано «Гимн Маруле»:
Наш вождь Маруля — не какой-нибудь урод… Маруля, добродетельный правитель, От Индии богов ведёт свой древний род…Или:
О маршал Маруля, любимый наш вождь! Не тронет нас пуля, коль с нами Маруля…А по воскресеньям мы всем семейством отправлялись в лес и с упоением разучивали на полянке:
Над полем, над лесом несётся пусть песнь, Знамёнам твоим и тебе, маршал, честь! Коль с нами Маруля — не страшен нам бой. Веди же, Маруля, и мир будет твой!Особенно торжественно отмечались мои именины.
Однажды я получил в подарок старую саблю, в другой раз — орден от дядюшки-унтера, в третий — старую, траченную молью треуголку.
В треуголке на голове и с орденом на груди, выпрямившись и заложив рук, у за борт жилета, я внимал песне, которую распевало моё семейство:
Ты — воплощенье мудрости и силы, Кто ж не изведал милостей вождя? Велик Маруля, властелин наш милый, В веках прославим мы тебя!Независимо от школьных занятий я учился ещё на дому. Ко мне приходили два наставника: старший сержант, некогда служивший в штабе, и отставной полицейский унтер. Первый учил меня искусству стратегии второй — искусству правления.
Совместно со «стратегом» мы расстилали на столе большую карту Европы и разноцветными флажками обозначали линии фронтов. Потом, бубня себе под нос изображали бомбовые удары с воздуха или, урча и фыркая, имитировали артогонь.
Солдат я наносил на карту в виде мелких чёрточек, которые по мере необходимости вымарывал, генералов же и сановников рисовал в виде нулей, прибавляя им сбоку сабли, булавы либо зонтики. Частенько целыми днями передвигали мы взад-вперёд линии фронтов, стирали резинкой уничтоженные города, а по вечерам, утомлённые учениями, составляли сводки штаб-квартиры Верховного Главнокомандующего.
Когда однажды, разгорячённый боем, я запустил в карту чернильницей, превратив Европу в сплошное фиолетовое пятно, мой учитель заключил меня в объятия и вскричал: «Браво! Применяем, значит, тактическое ядерное оружие!» — и поспешно развернул следующую карту — Америки.
Занятия по искусству правления были делом весьма несложным. Совместно с учителем мы вырезали из бумаги маленькие силуэты людей, и, когда, например, проходили тему «Парламент», я привязывал к их бумажным ручкам нитки и одним рывком подымал, если требовалось голосовать. В другой раз, прорабатывая тему «Полиция и правосудие», мы арестовали около ста таких фигурок, а затем — чик-чик! — поотрезали им головки ножницами. Это был серьёзный предмет и вместе с тем отменное развлечение!
Однако самой забавной темой была «Формирование правительства». Папашу я назначил премьером, родного дядюшку — министром иностранных дел, двоюродного дядюшку, у которого позаимствовал радиоприёмник, — министром пропаганды, маму — министром финансов, а кузенов — замминистрами.
В подобных трудах протекли мои школьные годы, потом я отбыл воинскую повинность… Но диктатором, увы, не сделался!
Ни у нас, ни в какой-либо захудалой банановой республике. То ли я пропустил какую-либо важную ступень диктаторской карьеры, то ли сказались пробелы в образовании?.. А может, попросту не повезло?
Всё-таки, пожалуй, везение — важнее всего для начинающего диктатора!
Пока что я пристроился в канцелярии, и похоже на то, что до конца дней своих останусь мелким чиновником.
Перевод М.Игнатова
Навязчивый невроз
Доктор Птак, известный психиатр, проводив очередного пациента, посвятил несколько минут производственной гимнастике: сделал три глубоких приседания, пять раз вдохнул и выдохнул воздух по системе йогов, и только после этого бросил медсестре короткую, мобилизующую фразу: «Прошу следующего!»
В кабинет вошёл высокий плотный мужчина в элегантном, хорошо пошитом, хотя и несколько помятом, костюме. Его заурядное, ничем не примечательное лицо выражало глубочайшую апатию. Пациент нерешительно остановился в нескольких шагах от врачебного стола.
— Подойдите ближе! Садитесь в кресло, — любезно предложил Птак.
Мужчина неловко присел на краешек кресла и тупо уставился в пол.
— Что за недуг привёл вас ко мне? — поинтересовался психиатр.
— Ах доктор, я страшно страдаю! Что-то неладное у меня с головой! Я пребываю в постоянном страхе. Мне всё кажется, что меня вот-вот арестуют, что полиция и прокуратура напали на мой след… По ночам мне постоянно снятся камера и тюремные нары…
«Конституционно обусловленные психопатические отклонения, — заметил про себя доктор Птак. — Невроз и фобия. Кляустрофобия — страх перед замкнутым пространством…»
— Знаете, доктор, — продолжал тем временем пациент, — я совершенно утратил способность радоваться жизни. В то время как раньше я шёл по жизни напролом, так теперь я сделался робким, сторонюсь людей, особенно милиционеров…
«Типичная тяжёлая психостения, осложнённая неврозом», — ставил уже безошибочный диагноз доктор Птак.
— Я живу словно в каком-то призрачном мире. Грежу наяву. Например, воображаю, будто я уже в безопасности, где-нибудь в Австралии или в Бразилии… А потом вдруг опомнюсь, и…
Врач быстро протянул больному пачку сигарет. Тот дрожащими пальцами достал одну, закурил и глубоко затянулся.
— Вообще, доктор, я пессимистически смотрю на будущее, — закончил он свой рассказ. — Какой-то внутренний голос подсказывает мне, что я получу не менее пятнадцати лет. Уже теперь, идя по улице, я не-произвольно считаю решётки на окнах… Ах доктор! — пациент закрыл лицо руками. — Умоляю, спасите меня!