Чтение онлайн

Я сжала губы. Хотелось орать или вылить ему на голову графин с водой. Хотелось схватить за ворот халата и спросить, когда именно он решил, что чужая жизнь — это удобная строка в отчёте.

Но я ничего не сделала. Потому что понимала: если родные Веры дадут согласие, я не смогу её спасти.

А они дадут. Вероятность — сто процентов.

Семейных ценностей у них не наблюдалось даже в зачаточном состоянии. Отец — тиран. Брат — человек, которого я мысленно называла исключительно нецензурно. Невестка — суточная стерва без перерывов и выходных. Единственной, с кем Вера ещё поддерживала отношения, была мать. Но у той характер был мягче Вериного, а это уже почти диагноз.

Рохля. Я тихо вышла из кабинета. Даже дверью не хлопнула. До сих пор не знаю, каким чудом.

***

Эту ночь я рыдала от безысходности. Не красиво и трагично, как героиня мелодрамы у окна. Я ревела в подушку, задыхалась, злилась, вскакивала, ходила по комнате, снова падала на кровать и ненавидела всех по очереди. Политика. Главврача. Вериных родственников. Себя.

А под утро, когда глаза уже жгло, как после смены в аду, я наконец провалилась в короткий, тяжёлый сон. И даже не подозревала, что хуже уже началось.

ГЛАВА 4.Белая комната.

Я сидела на полу, прислонившись спиной к гладкой стене, и неверяще смотрела в белый потолок.

Белый потолок, стены и белая дверь, почти слившаяся со стеной.

Стерильная каморка два на два, в которой не было видно ни лампы, ни окон, ни хоть чего-то, за что мог бы зацепиться взгляд.

Только белизна.

И я.

— Это не может происходить со мной, — прошептала я. — Бред. Просто бред.

А потом рассмеялась. Истерично, рвано и сдавленно. Смех перемешался со всхлипами, а всхлипы — с такой болью, что, казалось, она не помещалась в груди и рвала меня изнутри.

— Ненавижу, — зашипела я в сторону двери. — Слышишь? Ненавижу!

Челюсть свело от бессилия. Слова вылетали сквозь зубы, влажные, злые, почти нечеловеческие.

Если раньше я думала, что ненавижу нашего депутата, то сильно ошибалась.

По сравнению с тем, что сейчас плескалось во мне, прежняя ненависть была детским лепетом. Неприятной эмоцией. Раздражением на фоне настоящей чёрной бездны.

Сейчас я хотела рвать.Я хотела вцепиться зубами в глотку тому, кто находился по ту сторону двери. Тому, кто не лично, но своими решениями, своей властью, своей грязной игрой вырезал из моей жизни ещё одного близкого человека.

Веру. Мне ведь удалось. Удалось выцарапать ей ещё полгода.

Даже вспоминать противно, чего мне это стоило.

— А-а-а…

Звук вырвался из меня сам. Я вцепилась ногтями в собственные предплечья и провела вниз. По веснушчатой коже тут же проступили кровавые борозды.

Боль была честной.

В отличие от всего остального. Я ползала на коленях. Усмиряла гордость. Отдавала себя во власть извращенцу, который возомнил себя едва ли не государем нашего города.

И всё это — ради Веры. Только теперь Веры не было. Всё оказалось даром.

Те сутки, когда меня пытались унизить, не сломали меня так, как сломала одна короткая новость: я не успела.

Меня обмазали грязью, а человека, ради которого я позволила это сделать, уже не было в живых.

Вот и вся цена моей силы. Я сильная. Я справлюсь.

Господи, как же противно было это понимать.

Боль постепенно выгорала, оставляя после себя чёрную апатию. Бессилие сменялось чем-то другим. Более тихим. Более страшным.

Это временно. Я свернулась на полу в позу эмбриона и провалилась в тревожный, рваный сон. Уже не замечая, как открылась дверь.

И как в белую комнату вошёл тот, кто ещё недавно казался человеком.

За пару дней до этого

Утром я проснулась с таким настроением, будто мир снова решил подраться, а я, дурочка, всё ещё собиралась выйти против него с голыми руками.

Впрочем, не совсем с голыми.

У меня был план.

До приезда Вериных родных оставалось несколько дней. Потом начнутся бумаги, согласия, отказы от ответственности, нотариальные формальности и прочая юридическая мерзость, которой удобно прикрывать смерть.

Если я успею договориться с нашим депутатом о продолжении финансирования, у главврача не останется причин давить на семью Веры.

Теоретически.

Практически — я уже давно поняла: когда у людей есть власть, они всегда находят причину сделать гадость. Но попытаться всё равно стоило.

В больницу я приехала на мопеде, оставила его на стоянке и почти сразу у стойки ресепшена столкнулась с тем самым мужчиной. С тем, который вчера придержал меня в коридоре и вместо обычного “смотрите, куда прёте” сказал: “Это моя вина”.

Он что, ночует здесь?

Мужчина заметил меня и слегка поклонился. Я машинально улыбнулась, вежливо, рабоче. Тем самым выражением лица, которое у медсестёр включается автоматически даже после ночи без сна и желания закопать половину человечества под клумбой.

Он немного замялся, но всё же двинулся ко мне.

Наверное, кто-то из близких лежит в нашем отделении.

— Простите.

— Да, я вас слушаю.

— Я ещё раз хотел попросить прощения. Вчера я не представился. Моё имя… Сет.

Мне показалось, или он действительно запнулся перед именем?

Странное имя.

Хотя, с другой стороны, кто я такая, чтобы придираться? У меня подруга кота Степанидом назвала, и все живы. Ну… были живы. Не туда мысль свернула.

— Очень приятно, — сказала я, хотя приятно мне сейчас было примерно ничего.

— Я хотел бы узнать, когда начинается рабочий график у вашего начальства.

При упоминании дражайшего Андрея Ивановича улыбка начала сползать с моего лица. Я усилием воли вернула на место свой “солнечный оскал” — специальную медицинскую разновидность выражения лица “я вас не ненавижу, мне просто некогда”.

— Андрей Иванович принимает с девяти. Можете подождать в зале ожидания.

Я указала рукой направление.

— Теперь прошу меня извинить, я тороплюсь.

— Конечно.

Он отошёл.

А у меня где-то внутри шевельнулась интуиция. Тихо так. Усиками. Не тревога даже. Скорее лёгкое: “Маш, а это ещё что за красивый высокий подозрительный объект?”

Я тут же отмахнулась.

Мир не настолько маленький, чтобы подозревать каждого встречного. Хотя после последнего года я уже не была в этом уверена.