Чтение онлайн

Я убегала. Много лет назад и не один раз. Но я все еще здесь, так что, возможно, Дэниел прав.

Сидеть в первый раз на прохладном утреннем воздухе всегда болезненно, и первые несколько шагов каждого дня — это чистое страдание. Мне двадцать три года, а я хожу так, словно мне шестьдесят три.

— Сегодня утро отвратительное, правда? — спросил мой муж. Может быть, мы и не так близки, как мужья и жены, но очень заботимся друг о друге. Во взгляде Дэниела исчезает часть радости, когда он замечает мою хромоту, но не может видеть скрежет в моем бедре при каждом движении и не чувствует пульсирующую боль.

— Могло быть и хуже, — отвечаю я ему с игривой улыбкой.

— По крайней мере, могу сказать, что сегодня дождя не будет. — Я смотрю на рассвет через поцарапанное и пожелтевшее окно и зеваю.

— Ты думаешь об этом снова, — сказал Дэниел. — Насчет побега.

— Думаю? Да. Даже во сне. — Я вздыхаю. — Всегда.

— Кортни, ты же знаешь, что так нельзя, — утверждает Дэниел, беря мои руки в свои. — В следующий раз? Урок не будет таким простым.

— О, я знаю, этого не произойдет. Я не могу убежать, Дэниел, потому что не могу бегать. Они преподали мне урок очень, очень хорошо. Можно сказать, пригнали в дом.

— Я горько улыбаюсь, а мой муж морщится и отводит взгляд. Да. Уроки. Дружественные маленькие учебные пособия, чтобы помочь даже самому бестолковому студенту понять вещи. Например, почему она не должна убегать.

Да. Очень даже. Я все еще думаю о побеге. Когда дело доходит до того, как научиться сдаваться, я чертовски медленно учусь.

Возможно, этот урок предназначался не только мне или почти мне. Может быть, это предназначалось для всех остальных. И возможно, Дэниел не боится, что не сможет выжить на свободе. Может, выживание только для того, чтобы достичь свободы, которую он считает невозможной.

Дэниел поворачивается ко мне спиной, и мы оба спешим снять длинные фланелевые ночные рубашки, которые нужны даже летом из-за непрочного жилья. Мой муж помогает мне застегнуть пуговицы на спине моего рыночного платья. Эта вещь наименее выцветшее и залатанное в моем ограниченном гардеробе, и оно, вероятнее всего, так же старо, как и я. Поправляю белоснежный фартук, чтобы прикрыть незалатанные дыры на передней части юбки.

Это наш стандартный утренний распорядок. Мы просыпаемся, одеваемся. Затем идем на молитву, держась за руки, потом вместе едим. Каждый месяц мы публично выказываем отчаяние из-за отсутствия счастливых новостей, делясь с общиной новым благословением.

Если только архангел Габриэль не спустится лично для ночного визита, то этого просто не произойдет. И даже если все-таки случится, как я могу привнести новую жизнь в это место? Какой человек может так поступить с ребенком?

Это не та жизнь, о которой я мечтала, но кто-нибудь... когда-нибудь получит свою идеальную жизнь?

Когда завтрак и молитвы окончены, приходит время заниматься делами. Муж отсылает меня прочь, целует в щеку, и я направляюсь к сараю. Мама встречает меня злобным взглядом, она уже подогнала грузовик, а я опаздываю. Мама и Натан уже давно ждут меня.

Загрузка грузовика — непосильная работа для двух женщин и мальчика, но мы справляемся. Корзины и деревянные ящики, наполненные свежими фруктами и овощами, почти полностью заполнили кузов до краев. Также на сиденье грузовика расположились моя мама и Натан.

— Будь осторожна, Кортни! — Моя мать каждый раз боится, когда мы едем по узкому деревянному мосту.

— Мама! — рычу я в ответ. — Я уже десять тысяч раз проезжала по этому дурацкому мосту, не убив нас. Не могли бы вы, пожалуйста, отстать? — Я знаю, что заплачу за это позже, но мама не рискнет дать мне пощечину, пока мы едем.

— На самом деле, меньше двух тысяч, — уточнила она, закатывая глаза. Может, и нет. Неужели это будет один из ее лучших дней?

— Как ты подсчитала? — спросил Натан, и я невольно улыбнулась его искреннему любопытству.

— Ну, Кортни сейчас двадцать три года, и она получила права в пятнадцать лет. Она возит меня на рынок два раза в неделю, так что... — мама нарочно сделала паузу, чтобы дать Натану возможность посчитать.

Втиснувшись между нами на переднее сиденье грузовика, он хмурится и решает задачу вслух.

— Двадцать три минус пятнадцать — значит, восемь. А в году пятьдесят две недели. Значит, это четыре раза через мост в неделю, а через восемь лет — пятьдесят две недели. — Мальчик хмурится, мысленно просчитывая в голове и одновременно отмечая результаты на пальцах.

— Но нет, это не правильно, сестра Хизер. Вы с сестрой Кортни еще не пришли к Господу, когда ей исполнилось пятнадцать. Ей было... я не знаю, сколько ей было лет.

— Ты прав, брат Натан! Очень умно с твоей стороны помнить об этом. Ей было шестнадцать лет. Ну что же давай, теперь подсчитай.

Мама кивает и подмигивает мне. При всех ее недостатках, надо отдать ей должное, она потрясающая учительница. Она просто обманом заставила ребенка делать то, что он якобы ненавидит. Я не отрываю глаз от дороги, пока Натан считает на пальцах, гадая, напомнит ли она ему, что зимой мы не ездим на рынок.

Он бормочет себе под нос:

— Четыре раза пятьдесят два — двести восемь... умножить на восемь, получается тысяча шестьсот шестьдесят четыре, но минус... это тысяча четыреста пятьдесят шесть, и это туда и обратно, так что — две тысячи девятьсот двенадцать! — Прищурившись, Натан обнажает зубы в хищной ухмылке. — Кортни, — шипит он. — Ты солгала.

Я прикусываю язык и не отрываю глаз от ухабистой лесной дороги. Это пустая трата времени, пытаться объяснить Натану такие понятия, как преувеличение и нюансы. Все девятилетние дети, даже те, кто вырос в нормальной жизни, имеют тенденцию видеть мир в черно-белом цвете. Это правда? Младший сын отца Эммануила был воспитан так, чтобы следить за всем, вынюхивать малейший, самый незначительный грех в нашей замкнутой общине. В жизни, где расплатой за грех в буквальном смысле является смерть, это делает его очень опасным ребенком.

Как всегда, я разрываюсь между печалью за маленького мальчика и опасением за него. Каким бы он стал, если бы вырос за пределами мира, согласно отцу Эммануилу? Его быстрый интеллект, умная и любознательная натура могли привести его куда угодно, позволить ему быть кем угодно.

Мир, согласно воле отца Эммануила, — это мой личный ад, крохотная коробочка без выхода и только крошечное окошко, через которое я могу видеть мир в базарный день, а Натан — шпион своего отца.

Но я не могу ненавидеть его за это. Натан в такой же ловушке, как и я, и даже не подозревает об этом.