Чтение онлайн

Как бы ни старался, я не могу изменить прошлое. Я могу только повторить.

Моя нагрудная пластина никогда не могла останавливать тяжелые пули с близкого расстояния, и она не остановила. Несмотря на броню, у меня две большие кровавые дыры в теле. Два удара молота уложили меня на землю, пока невидимый стрелок расправлялся с моими братьями, но теперь она – это женщина, ребята из отдела подсчета трупов скажут мне об этом, когда я очнусь в травматологическом центре в Ландстуле – она возвращается ко мне. Я все еще двигаюсь, она не может оставить меня в живых.

ПИЛА все еще меняла направление при стрельбе. Я лежу на земле, ничком, и теперь моя левая икра горит от новой дыры. Она целилась высоко, слава Христу. Поймала меня всего с первого раза. Дуло опускается; она возвращается к цели. Моя первая очередь била низко, все три пули вошли в глинобетонную кирпичную стену под окном. Она стреляет вновь, и первым выстрелом прошивает меня посередине в спину. Втором попадает мне в задницу. Остальные бьются в грязь позади меня.

Моя вторая очередь из ПИЛЫ попадает в цель, и РПК замолкает. Теперь ничего не движется, кроме оседающих облаков пыли и этого проклятого занавеса. Он все еще колышется от несуществующего легкого ветра. В ушах звенит от выстрелов. Запах крови – и кое-чего похуже — наполняет мой нос. Здесь холодно, в ярком ночном свете.

Резкий глухой щелчок — скр-р-р-р, и меня бросает вперед, но замедляет ремень на поясе.

Почему действия в переулке замедляются?

Я резко просыпаюсь, хватаюсь за оружие, но все, что нахожу, — это подлокотник удобного кресла первого класса, и все встает на свои места. Это не реальность. Этого никогда не было и больше не произойдет. Солнце и залитый кровью переулок случились только один раз в реальном мире. Однажды. Только каждую ночь это происходит в моих снах. Я сижу в самолете, лечу домой, и мы только что приземлились.

Молодая мать, сидящая рядом со мной, держит ребенка на коленях и отодвигается от меня как можно дальше к проходу. Через проход сидит пожилой мужчина – на вид ему под шестьдесят. Его глаза встречаются с моими, и да — он был там. Он резко кивает в знак признания.

Мое дыхание замедляется по мере того, как самолет выруливает к терминалу, и к тому времени, как дверь открывает телетрап, мои руки почти перестают трястись.Слова, вытатуированные на костяшках пальцев, дразнят меня – «ДЕРЖИСЬ КРЕПЧЕ», по одной букве на каждом пальце. Наследие того времени, когда я был помощником боцмана до того, как пошел в военно-морской спецназ. Татуировка — древнее суеверие, талисман, укрепляющий людей, управляющих парусами и якорями. Это даже заклинание, чтобы руки никогда не соскальзывали.

Стойко держаться? Я даже не могу больше сдерживать свои гребаные воспоминания.

Слава Богу, пассажиры первого класса уходят первыми. Мне нужно выбраться из этой металлической банки, мне нужен другой воздух. Женщина с ребенком выходит первой – она не может уйти от меня достаточно быстро, через плечо бросает на меня быстрый нервный взгляд, удерживая себя между мной и ее ребенком, она спешит к выходу, как будто я какое-то гребаное чудовище.

Стоять на месте — отстой. После восьми лет службы во флоте – шесть из них в качестве морского котика – меня били и ломали таким количеством гребаных способов, что ни сосчитать, а после долгого полета это мучительная боль выворачивает и заставляет жесткие, болезненные суставы вновь функционировать.

Я достаю из верхнего ящика зеленую брезентовую морскую сумку, перекидываю ее через плечо и направляюсь к трапу. Я напрягаюсь, когда слышу за спиной быстрые шаги.

— Старшина Пирс? — Я замираю и оборачиваюсь. По другую сторону прохода находился мужчина. Он выглядит почти извиняющимся и, кажется, раздумывает, стоит ли протягивать руку.

— Прости, — извиняется он. — Это написано на твоей сумке. БМ3 Пирс. Ты был помощником боцмана?

— Когда-то, целую жизнь назад. К тому времени вышел старшим, а не помощником боцмана.

— Ага, я принял тебя в качестве другого. Эм. Меня зовут Дик, 1-й батальон 7-й кавалерийской. Иа Дранг Вэлли, 1965 г. — Он принимает решение, протягивает руку. Я беру ее. Это рефлекс, как и все остальное. Дик крепко сжимает мою руку.

— Шон Пирс. Военно-морской флот Соединенных Штатов. Куча всего. 2008 до... до сих пор. — Избегайте разговора на тему отряда. Люди задают слишком много вопросов, когда говоришь им, что ты морской котик. Я не хочу отвечать на вопросы.

— Станет лучше, сынок. Потребуется время, но станет лучше. — Дик отпускает мою руку и хлопает меня по плечу.

— Спасибо за службу, — поощряет он и спускается по трапу. Позади я слышу еще шаги. Остальные пассажиры уже начали производить высадку. Я не заинтересован в том, чтобы застрять в толпе, так что пора двигаться самому.

У меня нет никаких регистрируемых сумок – большая часть моих вещей находится на хранении, пока не разберусь, где хочу поселиться, теперь когда я снова гражданский, – так что мне не нужно пробираться через толпу к стойке выдачи багажа.

Моя машина уже здесь, ждет меня. Мама встревоженно стоит на цыпочках у тротуара, пытаясь разглядеть меня в толпе. Мелисса Пирс... нет, теперь Мелисса Дуайер. Она снова вышла замуж. Мама вышла замуж за Билла, когда я находился в Афганистане. Ее лицо светится, когда она видит меня, и я чувствую себя немного лучше. Чуть ближе к норме. Что бы там ни было, черт возьми, нормальным.

Моя мама — крепкого, плотного телосложения женщина, и ее яростные объятия раскачивают меня на пятках.

— Добро пожаловать домой, Шон. — Она лицом уткнулось мне в грудь, и когда обнимаю ее, я чувствую, как она дрожит, всхлипывая. Наверное, она вздохнула с облегчением. Я дома. Если в дверь постучит незнакомец, то это будет не тот, кто придет с соболезнованиями от министра обороны и благодарной нации. Одного визита уже достаточно, и теперь ей не придется бояться второго.

Дом. Мир. Дизельный дым от шаттлов густо висит в воздухе, принося с собой воспоминания о базах и аэродромах, разбросанных вокруг всех гадюшников, в которых я провел последние восемь лет. Запах тот же, но звуки другие. На холостых оборотах по-прежнему урчат дизели, но в них нет глухого ворчания «Брэдли», и не скрипят плохо смазанные гусеницы, куда бы я ни повернул. Толпы людей — это счастливые семьи, встречающие любимых, а не сержанты, собирающие войска.

Мама отпускает меня и делает шаг назад, чтобы посмотреть на меня. Она оглядывает меня с головы до ног проницательным взглядом, останавливаясь на длинном узловатом белом шраме на левой щеке и татуировках на предплечьях. Еще одна белая складка шрама проходит по всей длине одного из них, нарушая ярко окрашенные чернила. Она качает головой – то ли из-за чернил, то ли из-за шрамов, то ли из-за моей худобы, не могу сказать, и открывает багажник для моей сумки.

— Мама, спасибо, что приехала за мной, — это звучит неубедительно, но я не знаю, что еще сказать. Моя сумка отправляется в багажник, и я закрываю за ней крышку.

— Поехали домой, Шон.

Мама не заставляет меня говорить, и дорога домой проходит в благословенной тишине. Я чувствую, что она наблюдает за мной, молча изучая меня краем глаза, и поворачиваюсь, чтобы посмотреть в окно. Я не был дома с тех пор, как ушел на флот восемь лет назад, и мне потребуется некоторое время, чтобы снова привыкнуть к Мэну.

Аэропорт находится на окраине города, и уличные фонари редки и далеко друг от друга, пока мы не вернемся в более оживленную часть Портленда. Знакомые низкие кирпичные здания выстроились вдоль улиц, ярко освещенные магазины и рестораны с большим количеством делового трафика на тротуаре. Здания все те же, некоторым из них по несколько столетий. Мэн не так-то легко изменить.