Чтение онлайн

– Разве Советская Россия воюет с Британской империей? – с деланым безразличием спросил граф Игнатьев.

– Официально нет, Алексей Алексеевич, – ответила я. – Это Британская империя не признала переход власти к правительству Сталина, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Есть такое понятие, как «необъявленная война». В веке двадцатом такое будет частым явлением. Единственное, что сейчас сдерживает Туманный Альбион от прямого столкновения с нами, так это Германия, резко улучшившая свои позиции после Рижского мира. Войны немцам ни в коем случае не выиграть, но шанс свести ее вничью у них теперь появился.

Господа офицеры переглянулись.

– Все понятно, Нина Викторовна, – сказал граф Игнатьев, – мы постараемся сделать все возможное, чтобы выполнить задание. Где и когда должна состояться встреча эскадры с угольщиками?

– Севернее Тронхейма, – сказала я, – в ночь с тридцать первого декабря на первое января – естественно, принятого в Европе григорианского стиля. Точка с координатами примерно пять градусов восточной долготы и шестьдесят пять градусов северной широты.

– Времени вы нам даете не так уж и много, – озабоченно сказал граф Игнатьев, – но мы с Владимиром Арсеньевичем используем все наши связи в коммерческих кругах Норвегии и Швеции, чтобы не подвести наших моряков и обеспечить их углем. Для нас это дело чести.

12 декабря (29 ноября) 1917 года. Позднее Утро. Екатеринославская губерния. Город Мелитополь.

Ясным морозным декабрьским утром со стороны Новобогдановки на станцию Мелитополь-Пассажирская Екатерининской железной дороги прибыл странный поезд. Мощный паровоз толкал перед собой открытую платформу, где за баррикадой из мешков с песком находился пулемет «максим». На следующей платформе, прицепленной позади паровоза, стоял огромный броневик с небольшой приплюснутой башенкой наверху, из которой торчал ствол пулемета калибром не менее полудюйма. С боков до самых осей всех своих восьми гигантских колес броневик был прикрыт железнодорожными шпалами. В эшелоне было еще четыре классных вагона, на первом из которых красовалась надпись большими красными буквами «Красная Гвардия всех сильней!». Следом шли теплушки, и завершали поезд еще одна платформа с таким же броневиком и контрольная платформа, заполненная мешками с песком и пулеметами. Шпалы и рельсы, сложенные на контрольных платформах, служили одновременно и защитой от пуль, и материалом для ремонта на случай повреждения путей.

После остановки состава на перроне вокзала выставили оцепление из солдат, одетых в серые с белыми пятнами теплые бушлаты. Казаки с красными звездочками на фуражках начали выводить из теплушек и седлать своих коней. Вскоре во все стороны от станции были выдвинуты разъезды, которые, впрочем, пока не пытались проникнуть в центр города. Отцепившийся от состава паровоз отправился на колонку заправляться водой. Запахло переменами, новой властью и чем-то вообще непонятным. Горожане, за некоторым исключением, наученные горьким опытом революционных перемен, притихли за стенами своих домов.

Чуть позже, когда солнце приблизилось к полудню, со стороны Кизияра по дороге на Новобогдановку в город въехала группа вооруженных всадников при двух тачанках с установленными на них пулеметами. Часть вновь прибывших всадников состояла из казаков с такими же красными звездочками на фуражках, как и у тех, что приехали на поезде. Другие же выглядели непонятно. Вроде одеты не по-военному, но все при оружии. Молодые хлопцы щеголяли ладными черными офицерскими бекешами и мохнатыми бараньими папахами. Впереди этого отряда рысила группа всадников, по поведению которых легко можно было понять: едет начальство.

Перекинувшись парой слов с выставленным у въезда в город казачьим разъездом, конная группа направилась в сторону Воронцовской улицы, где на центральной площади, у здания городской управы, прямо под окнами кабинета градоначальника господина Панкеева раскинули свои лотки уличные торговки и шумел жиденький митинг.

Цокали подкованные копыта лошадей, позвякивала конская сбруя и амуниция на кавалеристах, лязгали окованные железом колеса тачанок. Всадники с высоты своих коней поглядывали на жавшихся к стенам домов прохожих, подмигивая местным красавицам, которые нет-нет да и бросали кокетливые взгляды на лихих кавалеристов. Кем были эти пришельцы и каким ветром их занесло в Мелитополь, никто из жителей города не знал. А оттого всем было боязно: какое-никакое начальство у них уже было, и от новой власти (а что эти люди приехали, чтобы установить свою, как здесь говорили, «владу») уже никто не сомневался.

На углу улиц Мариинской и Воронцовской майор Османов жестом остановил свой маленький отряд и, приподнявшись на стременах, прислушался. Впереди раздавались резкие, каркающие фразы и смутный гул множества голосов – похоже, что слушавшие оратора то ли соглашались с ним, то ли, наоборот, высказывали неодобрение.

По информации, полученной от казачьего разъезда, майор Османов понял, что на площади у городской управы митингуют местные большевики и сторонники «Незалежной Украины», которые после разгрома Красной Гвардией Центральной Рады и советизации Одессы разбрелись по небольшим городкам, где пытались вызвать к себе сочувствие, изображая страдальцев за народ, обиженных «клятыми большевиками». Впрочем, все попытки реанимировать дохлый выкидыш «Украинской Государственности» были тщетны. Селяне, хоть и думали медленно, но все выгоды и убытки от посулов агитаторов за «незалэжность» просчитывали на удивление быстро, и бороться за что-то эфемерное, не обещающее ничего материального, не спешили.

– Нестор Иванович, – майор Османов взял за рукав Махно, – давай спешимся и тихонечко подойдем к этому говоруну, послушаем, о чем он там витийствует.

– Хорошо, товарищ Османов, – кивнул тот, – я только шепну своим хлопцам, чтоб они были начеку, и если что, выручили бы нас.

Переговорив о чем-то с Семеном Каретником, Махно слез с коня, передал поводья подскочившему молодому парню, и вместе с майором пошел на площадь, где соловьем заливался оратор.

Мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, плотный, одетый в черное суконное пальто и фуражку, которую обычно носили чиновники средней руки, размахивая руками, обрушивал на селян и местных обывателей фразы, удивительно похожие на те, которые Османову пришлось в начале 2000-х услышать во время служебной командировки на Западную Украину.

– Украинский народ создан из той глины, из какой Господь создает избранные народы… – вещал оратор. – Мы можем жить вольно и богато, но клятые жиды, поляки и москали мешают нашей нации стать великой. Всех врагов – на ножи! Не надо бояться крови – черная кровь наших врагов польет дерево нашей свободы, и оно даст обильные плоды, которыми будет владеть только наша нация!

– А как же русские? – попытался возразить оратору человек средних лет, по внешнему виду мастеровой. – Ведь они же наши братья по классу!

– Если ты настоящий украинец, – грозно сказал человек в черном пальто, – то у тебя не должно быть братьев среди москалей. Запомни раз и навсегда: нашим врагом был не просто режим, царский или большевистский. Наш главный враг – вся московская нация.

«Ба! Так это ж сам пан Дмитрий Донцов! – подумал про себя Османов. – Главный идеолог укронацизма. Он был духовным наставником Степана Бандеры, и создал «интегральный национализм», который до сих пор дает обильные ядовитые всходы на Украине…»

А Донцов продолжал грозить кулаком «клятым москалям и жидам», которые тайно захватили власть в Петрограде, и теперь «желают превратить в холопов и быдло всю великую украинскую нацию».

– Товарищ Османов, – прошептал в ухо майору с трудом сдерживающий негодование Махно, – что ж такое говорит эта сволочь?! Да он хуже царского жандарма! Ведь он натравливает друг на друга украинских и русских селян! Мехмед Ибрагимович, да я этого гада сейчас шлепну собственной рукой!

И Махно зашарил рукой у пояса, пытаясь достать из кобуры свой наган.