Непримкнувший
Шрифт:
Со времени написания этих слов прошло полвека. Буржуазия на историческом опыте многому научилась. Научились и мы. Мы по-настоящему выстрадали марксизм. Главное, мы создали могущественную материально-техническую базу социализма. На этой базе мы можем жить по Ленину. Мы должны жить по Ленину. Тем более, что за эти полвека сам ленинизм гигантски обогатился, впитывая в себя и переваривая многообразный опыт всех стран и мирового освободительного движения.
Мы можем и должны теперь организовать функционирование всех надстроек (от государства до философии и эстетики) на началах широчайшей всенародной демократии, истинной свободы личности социалистического общества.
В описываемый же послевоенный период это стало властным велением жизни, без воплощения которого уже нельзя было успешно двигаться вперед высокими темпами ни в каких сферах общественной жизни. Но на поверхность выбивалось явное опасение вступить на этот путь. Мы чувствовали это в государственном строительстве и в партийной жизни. Мы чувствовали это и в сфере идеологии.
Жесткий тон в идеологических вопросах, взятый в докладах А. Жданова и в решениях ЦК по литературе, общественным наукам, репертуару драматических театров, музыки и кино, развивался и углублялся. После лаконичного замечания Сталина, что кое-кто «пытается погасить огонь великого учения Павлова», началась кампания по разоблачению антипавловцев. Было в этой кампании много положительного. Но не обошлось, как и во многих других случаях, без перегибов.
Не могло не принести ущерба науке направление в этой связи огня критики на выдающегося ученика И.П. Павлова, крупнейшего советского физиолога, Героя Социалистического Труда А. Орбели.
В мае 1950 г. в «Правде» была опубликована статья профессора Тбилисского университета Чикобавы «О некоторых вопросах советского языкознания». Она положила начало широкой дискуссии в этой области науки, завершившейся публикацией знаменитой статьи Сталина «Относительно марксизма в языкознании».
И здесь Сталин не мог обойтись без предельной политизации этой научной проблемы и без доведения своей критики до криминальных характеристик. Он обвинил всемирно известного лингвиста и археолога академика Н.Я. Марра в аракчеевщине. Конечно, всё сказанное Сталиным в его статье объявлено было сразу святая святых, классикой. «Новое учение» о языке, созданное академиком Марром, предано было анафеме, и возможность всякой дискуссии в вопросах языкознания была гильотинирована.
К сожалению, с тяжелой руки Сталина у нас часто в теоретических вопросах организационно-административный подход доминировал над идейным. Забывается та элементарная истина, что с идеями надо бороться идеями.
В художественной литературе и в драматургии в этот период всеми средствами поддерживались помпезные, лакировочные, культовые произведения и постановки, хотя они явно грешили отходом от исторической правды и невысоким художественным уровнем. А что-то новое, живое, созданное не по установке сверху, подвергалось жестокой экзекуции.
Доведение критики художественных произведений до серьезных политических обвинений имело особенно серьезное значение, когда речь шла о произведениях, созданных в национальных республиках. Так было, в частности, в описываемый период с творчеством известного украинского поэта В. Сосюры. Он опубликовал стихотворение «Люби Украину».
Люби Украину, как солнце, как свет,
Как ветер, и травы, и воды…
Люби Украину — простор вековой,
Гордись ты своей Украиной,
Красой её, новой и вечно живой
И речью её соловьиной…
Сталин нашел, что это — воспевание «Украины вообще», «вне времени и пространства», «извечной Украины». Значит, это «националистический подход». Под таким творчеством-де подпишется «любой недруг украинского народа из националистического лагеря, скажем Петлюра, Бандера и т.п.».
Конечно, Сталин не мог обойтись без острых блюд. Поэтому и здесь критика доводится до отождествления автора с Бандерой и Петлюрой. В итоге В. Сосюра был обвинен в национализме. Все характеристики, данные стихотворению и автору Сталиным, нашли отражение в большой редакционной статье в «Правде». И никакие силы в мире не могли теперь избавить автора от инкриминируемой ему вины.
Попутно же политические обвинения были предъявлены: поэту Максиму Рыльскому за положительный отзыв о стихотворении Сосюры, со ссылкой, конечно, что Максим Рыльский и сам в прошлом не избежал идеологических серьезных ошибок; поэту А. Прокофьеву за «советизацию» перевода стихотворения; редактору В. Друзину за публикацию стихотворения в журнале «Звезда».
Так же остро была раскритикована Сталиным после просмотра опера К. Данькевича «Богдан Хмельницкий», показанная во время украинской декады в Москве. Конечно, после замечаний Сталина вся декада была отравлена. Тем более что Сталин не мог говорить: «авторы упустили», «композитор не учел». Он во всем видел непременно антигосударственный умысел, нарочитый подкоп: «на сцене не показана польская шляхта, её почему-то упрятали от зрителя».
Эта неистребимая подозрительность Сталина приводила порой к самым роковым последствиям, ибо она воспринималась, становилась присущей всем звеньям государственного и партийного аппаратов.
Даже, казалось бы, политически безупречный и воинствующий роман Александра Фадеева «Молодая гвардия» совершенно неожиданно признан был Сталиным во многом идейно порочным.
Известно, что роман А. Фадеева, вышедший в 1945 г., сразу снискал себе огромную популярность и безоговорочное признание у молодежи и среди широких кругов советского народа вообще. Роман получил "Сталинскую премию 1-й степени. Инсценировка романа была осуществлена на подмостках десятков театров страны. Роман получил широкое распространение и за рубежом.
И вдруг после всего этого Сталин, вообще очень доброжелательно относившийся к Фадееву, неожиданно для всех высказал автору ряд серьезных замечаний, По мнению Сталина, в романе:
во-первых, слабо разработаны образы людей старшего поколения, большевиков-подпольщиков («отцов»);
во-вторых, переоценена политическая зрелость людей молодого поколения — Олега Кошевого и других («детей»);
в-третьих, неправдиво нарисованы картины первого периода войны — эвакуация материальных ценностей, населения и отступления армии; на самом деле-де всё это с самого начала войны носило планомерный и организованный характер.
А. Фадеев по природе своей был человеком очень мнительным и душевно ранимым. Но после критики нашел в себе внутренние силы сесть за серьезную переработку романа. Новое издание «Молодой гвардии» вышло в свет в 1951 году.
Я далеко не уверен, что такая переработка была оправдана. Думаю, что с точки зрения исторической правды и художественных достоинств романа новая редакция его не была шагом вперед. Александр Фадеев же в этой связи пережил большую душевную драму. Он поступил как верный солдат, выполнил приказание. Но я не поручился бы, что он был убежден в необходимости такой предписанной ему переработки. Однако новое издание получило одобрение Сталина и всей партийной печати. А в декабре того же года в связи с 50-летием А. Фадеев был награжден орденом Ленина.
Для проводов этого уходящего и для встречи нового 1952 года собрались у меня дома на Калужской улице. Были: А. Фадеев с женой — артисткой МХАТа А.О. Степановой; академики П.Ф. Юдин, К.К. Островитянов, А.В. Топчиев, композитор Т.Н. Хренников с супругами, начинающая тогда молодая певица, а затем солистка Большого театра Лариса Авдеева и мои родные — жена Марианна и её сестра Галина. Сверкала своим убранством елка. Вкусно пахло хвоей. Своим чудесным меццо исполняла романсы Чайковского Л. Авдеева. Наигрывал и напевал свои задушевные песни и арии из опер Тихон Николаевич. Потом пели все. Было непринужденно, приятно и весело.