Чтение онлайн

Минуты тянулись мучительно медленно. На отметке Т-2 минуты 40 секунд последовала ещё одна краткая пауза из-за барахлившего компьютера в штате Мэриленд. Но вскоре обратный отсчёт снова пошёл, и «вишнёвый сборщик» отошёл от изделия.

— Т минус 30 секунд, — услышал я в гарнитуре. Я едва мог разглядеть, как перископ убрался заподлицо с бортом корабля.

— Т минус 15 секунд. — Оставалось только ждать и молиться. Кажется, я задержал дыхание.

— Т минус 10..., 9..., 8..., 7... — Все взгляды были прикованы к белой ракете с чёрным кораблём наверху. Тревога, казалось, немым криком висела над молчащей толпой.

— 3..., 2..., 1..., зажигание...

Пуповинный кабель отошёл, и лючок пуповины на корабле закрылся. Из хвоста «Редстоуна» хлынул огонь, и он медленно начал отрываться от стартового стола.

— Старт. Часы пошли.

Стройная ракета с человеческим грузом набирала скорость и стремительно уходила в ярко-голубое небо. Фоном служило несколько пышных белых облаков. Это было самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видел. Я огляделся по сторонам. Некоторые люди тихо говорили что-то сами себе — губы двигались, но голоса не было слышно. Другие смахивали слёзы. Я не могу описать ту волну чувств, которую пережил тем утром. Ничего подобного в жизни у меня не было.

— Господи, — сказал я себе, — пусть с этим изделием всё будет в порядке. — Пережив больше сотни неудачных запусков, я воспринимал этот полёт как высшее испытание нашей цепи. Следующие пятнадцать минут растянулись на часы. Я нервно ждал, следя за полётом по гарнитуре. Облегчение от слов «видим капсулу» было лишь немного меньше, чем от объявления «капсула благополучно приводнилась». Когда пришло окончательное подтверждение, что корабль на палубе авианосца и Шепард сходит с вертолёта, мы все выдохнули разом — и напряжение мгновенно обратилось в ликование. Получилось! Мы всё-таки сделали это! Передать словами охватившие меня радость и эйфорию просто невозможно. Великий успех — это нечто восхитительное, обычно неописуемое, наверное.

Что было потом — почти не помню. Мы вернулись на площадку убирать наземное оборудование — конечно же, в состоянии полного изнеможения. Помню только, как хорошо было добраться домой, принять душ и ненадолго лечь спать.

Ранним вечером того же дня я оказался в «Холидей Инне», где мистер Мак устраивал большую вечеринку. Все пили и шутили, стоя вокруг бассейна. Помню запах хлорки и подводные огни. Я незаметно собрал четырёх наших самых рослых и крепких техников, и мы тихо окружили Джона Ярдли, который в тот момент разговаривал с кем-то.

— Вперёд! — крикнул я, и четверо техников мгновенно сграбастали Ярдли и оторвали от земли. В тот самый момент, когда они замахнулись, чтобы торжественно забросить его в воду, он вытянул руку и схватил меня за локоть. Я попытался вырваться, но в долю секунды мы оба оказались в тёплой воде. Я вынырнул со смехом — очки в чёрной оправе были на месте. Фотограф журнала Life Ральф Морс щёлкнул затвором, и снимок появился в следующем номере. Моим сувениром стала пара совершенно новых промокших туфель.

Несколько недель спустя мы положили начало традиции, которой предстояло стать особенной. «Обед после пуска» имел строгие правила. Никаких посторонних, никакой прессы, никаких фотографий и никаких автографов. У входов дежурила охрана, не пускавшая незваных гостей. В обмен на нашу скромность мы с жёнами удостаивались особого, нередактированного, нецензурированного рассказа о полёте, из уст самого Шепарда. Это была настоящая честь — услышать все подробности, которые так и не попали в прессу. Ещё я положил начало новой традиции. Мы сняли со стартовой площадки головку разъёма кабель-мачты, отполировали её и закрепили на памятной табличке. На всех последующих полётах «Меркурия» мы продолжали брать какую-нибудь деталь лётного оборудования и оформлять её как особый подарок астронавту. Это одни из самых дорогих подарков, которые мне довелось вручить, и я всегда буду помнить моменты, когда они были преподнесены.

Думаю, Джон Кеннеди рано осознал важность нашего присутствия в космосе, хотя в основном опирался на знания своих советников. Вице-президент Джонсон, пожалуй, влиял на него сильнее всего. Ранние планы Кеннеди по освоению космоса, казалось, существовали отдельно от долгосрочного планирования в НАСА. Его главной целью было обогнать русских. Фон Браун ещё много лет назад определил, что нам нужно лететь на Луну. Но главный вопрос оставался открытым: как это сделать? Для Кеннеди он превратился в другой: как скоро мы это сделаем?

Ещё до полёта Алана Шепарда администрация Кеннеди-Джонсона давила на необходимость лунной миссии. Хотя многие считали, что это невозможно раньше начала семидесятых, политики продолжали добиваться ускорения планов.

Полёт Шепарда на МР-3 доказал, что мы способны работать в космосе — и, что политически важнее, способны соперничать с Советами. 25 мая, менее чем через три недели после того, как наш первый астронавт испытал космический полёт, Кеннеди был готов взять публичное обязательство. Хотя поначалу он намеревался назвать 1967 год целевой датой для нашего штурма Луны, руководство НАСА убедило его выбрать более гибкую формулировку — до 1970 года. В одном из самых знаменитых обращений к Конгрессу Джон Кеннеди бросил вызов: «Я убеждён, что наша нация должна взять на себя обязательство достичь цели — до конца этого десятилетия высадить человека на Луну и благополучно вернуть его на Землю. Ни один космический проект за это время не будет более захватывающим, более впечатляющим для человечества и более важным для долгосрочного освоения космоса. И ни один не окажется таким трудным и дорогостоящим. В самом реальном смысле это будет не один человек, летящий на Луну, — мы утверждаем это со всей ответственностью, — это будет целая нация».

Готовясь к МР-4, нашему второму пилотируемому полёту по программе «Меркурий», я несколько раз съездил в Сент-Луис, чтобы следить за разработкой следующей капсулы. В этой капсуле был ряд изменений. Самым заметным стало увеличенное окно. У Шепарда было лишь два небольших иллюминатора. Большинство наблюдений он вёл через перископ. Капсула номер 11, на которой предстояло лететь Гасу Гриссому, была оснащена значительно более крупным окном из специального стекла, разработанного компанией Corning. Широкая трапециевидная форма делала его удобным для прямых визуальных наблюдений во время полёта.

Вторым крупным усовершенствованием стала приборная панель капсулы номер 11. Её переработали, чтобы разместить новый указатель земного пути — по сути, подвижную сферу, показывавшую положение корабля над Землёй. На полёте Гриссома, ещё одном суборбитальном «навесном» броске, как мы их называли, этот прибор не был нужен, зато для будущих орбитальных полётов он стал бы обязательным.

Третьим крупным изменением стал люк. У Шепарда он был громоздкой конструкцией с задвижными засовами. В корабле Гриссома все 70 болтов люка были просверлены и через них пропущен шнур детонирующего удлинённого заряда. Новый взрывной люк астронавт мог сбросить очень быстро, просто нажав переключатель внутри кабины. Снаружи имелся шнур, убранный в небольшой отсек, — с его помощью спасательный персонал тоже мог открыть люк. Я видел демонстрацию нового люка в Сент-Луисе: громкий хлопок — и люк улетел примерно на семь с половиной метров. Весьма впечатляюще. Я и подумать не мог, что очень скоро он станет легендой.

В скафандр Гриссома внесли ещё пару небольших изменений. На груди у него крепилось выпуклое зеркало. Мы называли его «Медаль героя», хотя на деле его поставили лишь для того, чтобы камеры, снимавшие астронавта, могли одновременно фиксировать показания приборов на панели. Второе маленькое улучшение было менее заметным. Из толстого латекса изготовили специальное приспособление с трубкой, ведущей к ёмкости для физиологических нужд. Учтя урок Шепарда, решили: если астронавту понадобится «по-маленькому», у него, чёрт возьми, должна быть такая возможность.