Чтение онлайн

рая, богатые девки никогда не достигают рая, сейчас ей кажет-

ся, стоит сверлу войти в глазное дупло — мир окрасится новой

320

Нежность к мертвым

радостью, но даже если Иоким дойдет до мозга — она не дос-

тигнет экстаза. Даже если рассверлить череп, выломать суставы

или раздробить молотком кости запястий. Поэтому он льет на

ее грудь «ананасовый бриз» и слышит, как она снова начинает

выть. Ее крик поднимается до потолка, наверное, разлетается

по всему городу. Из-за таких, как она, приходят эти истории —

призраки, чьи крики привлекают смерть, приводят смерть за

руку к постели матушки. Иоким знает, что на втором этаже в

женщину вдалбливают до посинения и спускают без страха

беременности. Закончившая германскую филологию в Прин-

стоне — давно уничтожила жизнь своей матки. Ее зовут Марта.

Марта Зипплер, двадцать шесть лет. По утрам она улыбается

Иокиму, и он знает, что у нее не хватает одного жевательного

зуба, а вместо клыков — импланты. По остальным зубам —

циркулярный кариес.

Мир, в котором живет святой Иоким, очень удобен — в не-

го никто не верит. Никто не может поверить. Не хватает силы

в сердечной мышце. Стоит рассказать о нем — обвинения в

гротеске, в вывернутом сознании. Город — это «маркетинг»,

«веселого позитивного утра», «реализация», «карьерная лест-

ница», «бракоразводный процесс», «таймменеджемент» и дру-

гое. Средневековое дыхание мира Иокима — забирает навсегда,

но не оставляет свидетелей. Целые районы, комнаты, чердаки,

вычурные пространства, неподвластные воображению, черные

повитухи и пыточные камеры стоят на страже этой тишины.

Иоким расстегивает наручники и получает деньги за свою ра-

боту, но для него это — дело всей жизни. Его неиссякаемое

призвание — убивать то, что хочет быть убитым. Он занимается

убийством, как искусством, выверенным модернистским умерт-

вением, постмодернистским ссылочным мышлением, он скла-

дывает из трупов своих жертв новый тезаурус. Он выходит на

улицу, его большие легкие зачерпывают воздух, над его голо-

вой мертвые созвездия. Мироощущение его метафор — не су-

ществует для обывателя. Сила его успеха — в гротескности и

вычурности реализации своего существования. Он фантазм,

морок, симулякр большого города.

…

Это начало происходить около двух недель назад. Ровно

две недели назад Лиза вернулась ко мне, и теперь уже ее суще-

ствование давило со всех сторон. Ровно две недели я утопал в

321

Илья Данишевский

ней или аккуратно погружался, или дырявил новые отверстия,

или заливал старые, но теперь пришло время возвращаться к

обыденности. Она снова вселилась в мою квартиру, и, конечно,

ей не нравилось, что большую часть дня я отсутствую, нахо-

жусь вне Лизы. Как она объясняла, ее дырочки испытывали

привыкания к той или иной форме. Как она объяснила, ее

разум научился сливаться с ее дырочками, и, опустев, Лиза

начинала вновь тяготиться своей жизнью. Все ее прошлое воз-

вращалось. Все ее несуществующее будущее. Каждый санти-

метр ее больной кожи. Все это вновь оказывалось при ней. Ни

наркотики, ни алкоголь не могли позволить Лизе забыть о

своем существовании.

Ее тело интересовало меня все меньше, но я знал, стоит от-

далить ее или отлучить от своей формы, мое тело вновь взвоет

без Лизы. В отличие от нее — мои формы признавали утешени-

ем только ее раздрызганую дыру. Пожалуй, в этом существова-

ло какое-то проклятье цыган, выкрик смуглого рта и шумное

передвижение часовой башни. Прижавшись к Лизе, я испыты-

вал тягучую и потную скуку, а без нее — одышливую осень.

Теперь, когда ее накопления иссякли, я знал, что она никуда не

денется — от этого она становилась для меня еще более тягучей

и отталкивающей; но во мне и в ней копошились связи другого

толка; мое тело, тяготящееся ее, начинало переживать, как

только Лиза иссякала из пространства моего слуха. Мне болез-

ненно необходимо было знать, что она ворочается в простынях

или чешет подмышки; сам мимолетный факт ее наличия облег-

чал мучение суставов.

Я заполнял ее по утрам, чтобы после она вновь засыпала, а

сам запирался в комнате. Запах моей работы приставал к ру-

кам, а через них — к Лизе. То, чем я занимался, медленно рас-

пространялось на весь окружающий мир. Чувство удушья не

покидало меня даже на улице, но я никак не мог остановиться.

Лизе не нравился Корабль. Может быть, в этом было мое рас-

тущее отвращение к Лизе, так как весь я — был каждую секун-

ду на его палубе.

Стоит уточнить.

Настоящий корабль мертвых, который я делаю в своей

комнате — не нравится Лизе. Его дурно пахнущие паруса, ее

днище, его каюты первого класса. Лиза считает, что даже у

омерзения должен быть конец, и Корабль — находится за этим

322

Нежность к мертвым

концом. В конце концов, говорит она, люди должны искать

выход, а не строить корабли. То есть — зарабатывать деньги,

искать любовь и по дороге пялить таких, как Лиза. Она гово-

рит, что с нее хватит, и требует человеческих радостей, и чтобы

мы пытались спастись. Чтобы я спас ее.

Удушье — это не только болезнь горла, и не болезнь лег-

ких. Иногда это форма существования, и иногда — инструмент

великой работы. Каждый раз, когда я несу материалы — в чер-

ном пакете для мусора — мне чувствуется, что происходит что-