Чтение онлайн

— Еще пять лет назад все было: гастроли, зарплата, репертуар… o:p/

Длинный отмалчивается, он как раз раскладывает закуску на табурете, проверяет, все ли сервировано, идет в глубь цеха и с нашей помощью сдвигает несколько запыленных кресел с разодранной и замасленной обивкой. Вдруг длинный поднимает вверх палец и подходит к окну. Нас интригует его молчание: перед памятником Шевченко стихийная демонстрация, в основном сельские женщины в завязанных под подбородком платках и мужчины в вышиванках, местный политический лидер несколько раз машет рукой, показывая им направление. Подняв флаги и хоругви, толпа, подбадриваемая этим самым лидером через мегафон, покидает небольшую площадь перед Шевченко, который провождает их невеселым взглядом обронзовевших глаз. Длинный возвращается к табуретке, за которой терпеливо сидит и ждет начала нашего закваса его начальник. Я замечаю, что сельских женщин, которые пошли крестным ходом к православному собору, сменяют общественные организации области с самодельными плакатами «Прочь от Москвы», «Смерть коммуне», «Империи конец» и «Слава Украине». Плакатов сотни. Устанавливают микрофоны, и ораторы, апеллируя к Шевченко, все время что-то наэлектризовано бросают в толпу, а сотни рук им каждый раз аплодируют. Жаль, что ничего не слышно: окна плотно закрыты и замазаны краской десятки лет назад. o:p/

Длинный начинает разливать, кто-то провозглашает тост, стаканы и баночки из-под майонеза глухо позванивают, после первых трех беседа еще как-то не клеится. Но когда приговорены уже две поллитровки, разговор входит в обычное русло: длинный начинает путаться в словах, политических партиях и организациях страны, ругает коммунистов и вспоминает своего деда, который был националистом, его начальник, наоборот, вяло защищает Союз и стабильную жизнь и с недоверием относится к новоиспеченным местным лидерам Руха, считая, что все они — бывшие коммунисты и карьеристы. Постепенно, закурив, вы переходите на более свободные темы, и ты узнаешь прикольные случаи из жизни актеров и актрис, кое-что из истории бутафорского цеха и их профессиональных секретов. o:p/

В осеннюю прохладу ты вываливаешься через черный ход, уже не прощаясь с вахтершей. Длинный с начальником остались закрывать свой цех, но во тьме, боясь выказать себя, никак не могут вставить ключ, поэтому тихо пререкаются. Ты переходишь почти пустую площадь, отчасти освещенную желтым светом (гастроном уже закрыт), и, пройдя немного дальше, поворачиваешь направо и решаешь зайти в «Музу» через ту дверь, что возле магазина «Подписные издания». o:p/

Внутри Зина, стоя за прилавком, спорила с клиентом, молодая официантка убирала после какой-то компании столики с несколькими переполненными пепельницами, маленькими кофейными чашками, рюмками и пустыми бутылками из-под водки: одна одинокой королевой стояла на столе, а две другие — под ним; понятно, что одну купили здесь, а те две принесли с собой. Соседний стол был чище — только две рюмки и две чашки, на рюмках, как и на чашках, следы помады. Наверное, две коллеги, так и не дождавшись соответствующих чуваков, свалили — возможно, в ресторан «Украина»; выходит, здесь им ловить было нечего. Окинув взглядом завсегдатая первый зал, решаешь, идти во второй или вернуться на свежий воздух. Но механически идешь дальше: в углу сидит, склонившись над рюмкой, твой кент с филфака С. вместе с подружкой, которую ты видишь с ним впервые. Ты подходишь, здороваешься, тащишь за спинку третье кресло и подсаживаешься к ним. С. уже в хорошей кондиции, подружка явно хочет слинять, но не знает, как это сделать, поэтому и он и она обрадовались твоему появлению. С. идет заказывать еще три по сто, три бутерброда, порезанный лимон под сахаром и три кофе. Но его долго нету — наверное, пошел заодно в туалет. За время отсутствия С. ты узнаешь от его подружки, что они познакомились только три часа назад, а это их третий бар. Ты прикидываешь, сколько С. мог за эти три часа выхлебать. Она — слегка опьяневшая, говорит, что студентка и что до десяти должна быть в общежитии. Появляется улыбающийся С. Через некоторое время его заказ уже на столе. Разговор между С. и тобой дает его подруге уникальный шанс слинять. Но С. и тебя совсем не волнует ее отсутствие. Сегодня это не существенно. Вы не виделись несколько недель, С. рассказывает, что раскрыл измену своей жены, между ними произошла сцена, и он выбросил в окно все ее косметику. Забрал свои вещи, и теперь у родителей. Потихоньку распродает фотоаппаратуру и пропивает вырученное. Ты делишься с ним третьими ста граммами, кофе и бутербродом, и в этот момент вы благодарны этой студентке, что самовольно умотала. Как можешь, утешаешь его. Выйдя из «Музы», вы решаете поехать на Дружбу, в ресторан «Москва». На троллейбусной остановке ловите такси и минут через пятнадцать уже сидите в «Москве». Из окон ресторана видно озеро, которое отражает ночные огни города. С. безостановочно трындит о подлости своей жены и любви к дочери. Наш вечер только начинается, судя по тому, что снова заказывает С. Предупреждает, что сегодня выставляет он. Две биксы за столиком напротив с удовольствием принимают приглашение подсесть. Знакомимся. От них пахнет хорошими духами, обе в джинсах, обтягивающих их точеные икры. Не отказываются от сигарет. С. обрывает жалобы на семейные проблемы, и мы переключаемся на этих чувих. Оказывается, они живут в разных концах города, что сразу стимулирует каждого из нас решать, что с ними делать дальше: посидеть и побухать (но тогда для С. теряется важная тема беседы), побухать, проводить домой и договориться о встрече позже или все-таки побухать и попытаться их раскрутить. В туалете С. предлагает ехать к нему на работу, ключи при нем. Он работал в редакции, которая занимала две комнатки на каком-то заводе. На уговоры ушло еще с полчаса, покуда одна из них не согласилась, а второй не оставалось ничего иного, кроме как составить ей компанию. С. выбрал ту, что согласилась, и уже в такси начал с ней целоваться. Ты сидел возле водителя. А твоя чувиха все время посматривала на действия своей подружки. Примерно в три ночи попали в редакцию. У нас было три часа на все про все, до семи нужно было слинять отсюда. Запах сладковатых духов, белый стебель шеи, длинные распущенные волосы, джинсы, у которых, как оказалось, вместо «молнии» пуговицы, которые с трудом расстегивались, и импортный лифчик на специально сконструированных крючках. Под действием алкоголя ты иногда забывал ее имя, но она не обижалась. Вы ничего не обещали друг другу и были благодарны друг другу именно за это. o:p/

Мы с С. распрощались уже в центре часов в одиннадцать, чтобы снова встретиться через несколько дней. o:p/

Но тогда мы встретились при других обстоятельствах: Руху запретили митинг на Певческом поле, и толпа двинулась к обкому партии. Вся улица Энергетическая была заполнена людьми, под железнодорожным мостом выставили КамАЗы с песком и таким образом перегородили прямой путь. На мосту милицейский кордон был прорван. С., в разодранной рубашке, заметив меня издалека, предложил прогуляться в ближайшую кофейню, и мы покинули митинг протеста возле обкома, обложенного такими же КамАЗами. Как оказалось, С. уже развелся, а еще рассчитался из редакции и теперь живет у одной разведенки, с которой пообещал меня когда-нибудь познакомить. o:p/

Когда в 1991 году власть перешла к демократам, обком был настолько открытым, что по его коридорам слонялись жаждущие правды отцы разных конфессий в окружении своих прихожан, новая бизнес-уголовная поросль, заслуженные руховцы, председатели колхозов, руководители малых предприятий — все они что-то решали, подписывали, защищали и отстаивали. o:p/

С прилавков магазинов и баров исчезала отечественная водка, но появился румынский коньяк, появились мафия, частные рестораны и бары, рынок трясли бывшие спортсмены, в основном борцы классического стиля, хотя попадались и сторонники вольного. Город мало-помалу превращался в сплошной базар или вокзал. В клеенчатых сумках челноки перевозили в Польшу все, что еще успела изготовить советская промышленность и чего не удалось выменять на бартер предприимчивым директорам. Все что-то продавали, доставали, везли и перевозили, по дороге на автобусы с челноками нападали и грабили, все киоски или магазинчики также были под контролем. Появились первые герои независимости с бешеными деньгами и дорогими иномарками — они же становились первыми жертвами внутренней войны за передел сфер влияния. o:p/

В «Музе» тоже кое-что поменялось: поскольку всю водку теперь везли в Польшу, отыскать ее в магазине или баре было почти невозможно. Зарубежные суррогаты, а также подпольная продукция, что противоправно из-под полы разливала Зина, приносили какой-то навар ей и ее поставщикам, но у завсегдатаев это вызывало сплошное недовольство. Мерилом теперь служила качественная водка. Грели душу воспоминания о временах, когда всего было вдосталь и все лилось рекой. Независимость от первых месяцев эйфории перешла в сплошную полосу борьбы за выживание, и лучше было наблюдать за этим процессом из окна бара при ста граммах, бутерброде и порезанном лимоне, чем мерзнуть на польской границе, а потом торчать две недели с товаром в каком-нибудь Кросне, убегать от соотечественников с пятнадцатилетним автомобилем, который гонишь из Германии, возить кожаные куртки из Турции, отбиваясь от алчных турок, которые предлагают такие недосягаемые доллары за какой-то час секса, или везти колбасы и чайные сервизы в белый горошек в Москву, оплачивать каждый шаг на тамошнем рынке, пить для сугреву с такими же бизнесменами и проводить купюрой по товару, когда у тебя что-то купили, потому что таково суеверие. o:p/

В городе появились бездомные собаки, и их присутствие свидетельствовало об упадке. Целые стаи кобелей бегали за сучкой, а она позволяла приблизиться только сильнейшему, и посреди улицы за их совокуплением наблюдали дети и взрослые, по-своему комментируя это зрелище. o:p/

И было понятно, что повсюду — труба. o:p/

o:p /o:p

Искусство принадлежит o:p/

o:p /o:p

В 80-х годах из подземелья вышли художники, объявились большой группой, словно выросшие за ночь деревья, держа в руках хоругви, — следуя своему названию <![if !supportFootnotes]>[1]<![endif]> , — а их усы и чубы напоминали казацко-шевченковские прототипы. Художественно-оформительский комбинат за Кинопрокатом, в котором они все подрабатывали, малюя лозунги или трафаретные плакаты про коммунизм, партию, счастливое пионерское детство и рьяную комсомольскую юность, оказался не совсем пригодным местом для заработков в новые времена, когда каждый образованный гражданин мог самостоятельно написать на самодельном плакате какой-нибудь лозунг и с ним выйти на демонстрации. Комбинат пустел, спрос на красную краску исчезал. Мастерские в полуподвальных помещениях, выделенные еще при советской власти, были приватизированы и становились частной территорией каждого творца. Эта частная территория охранялась не только новой властью и ей же выданным правом собственности, своеобразной охранной грамотой, но и самими собственниками этих спрятанных под поверхностью пространств. Художники были суеверны. Иногда их суеверия доводили тебя до смеха: среди твоих приятелей были такие, которые не всех пускали в свою мастерскую, не говоря уже о показе новых работ, старались избегать разговоров о том, над чем сейчас работают. Тотальная подозрительность относительно кражи идей становилась неуловимым кодексом, который начинали принимать все, кто что-то рисовал. Позже я чуть лучше понял этот общий психоз, поскольку, оказывается, в 70-е годы молодые в то время художники, не имея возможности выставляться, а не то что мечтать о членстве в Союзе, начали устраивать подпольные выставки на квартирах. На такие выставки сходились только те, кому доверяли, по специальным приглашениям. Искусство там выставлялось без уважения к канонам социалистического реализма, разговоры велись антисоветские, настроения царили воинственные. Все это имело риск попасть в поле зрения КГБ, с понятными последствиями. Провинциальность города, в котором художникам пришлось жить, подталкивала их и на другие радикальные шаги. Небольшими группами, словно линию фронта, переходили они провинциальность, приезжая в Москву на открытие выставок громких классиков ХХ века. Ночевали у кого-нибудь из друзей в подмосковных общежитиях, дважды в день мотаясь в электричках между Москвой и какой-нибудь Балашихой. А вернувшись одним зимним утром снова в провинцию, ощущали знакомую замедленность улиц и непреодолимое желание как можно дольше удерживать в себе раскрепощенность столичной жизни. o:p/

Я не пел бы осанну провинции и не выносил бы окончательный приговор, что провинциальная жизнь не имеет смысла. Малые города притягивают к себе не только основательным жизненным укладом, который иногда не меняется столетиями, и даже изменившись, не наполняется столичной нервозностью. Влияние провинциальности на искусство неоднозначное, но когда ею можно оправдать ограничение своего потенциала, — наверное, это влияние губительно. Тогда провинциальность заползает во все уголки улиц, площадей, кофеен и баров, выглядывает никчемным репертуаром из афиш местного театра, приглушает любые попытки создавать новую поэзию, насмехается над джазовыми упражнениями в оркестровой яме филармонии, ловит кайф от того, что большинство жителей — просто лохи. o:p/

Сначала нужно было отыскать щеколду, которая от мороза плохо движется, потом по крутой лестнице сойти вниз и условленно постучать в дверь. Во дворе дома в металлическом гараже ветеран ремонтировал свой «Запорожец». Зимний вечер, зеленый и желтый от света фонарей и грязного снега, вливался в темную бутылку сумерек. Бутылки в твоей сумке вызванивают предпьянственный хорал радости от будущей беседы и ожидаемого тепла в мастерской. Условный знак срабатывает: в дверной щели бородатое знакомое лицо. Ударяет запах сигаретного дыма, тепла и только что прожеванного лука. Двери открываются, и ты ныряешь в освещенное пространство мастерской скульптора. Пока смотришь, куда бросить куртку, хозяин ловко подхватывает твою торбу, что-то радостно кричат гости, и ты почти всех их знаешь, на столах маленькие лампы и свечи выжигают вокруг себя мрак помещения. В самой дальней комнате — свежевыструганные деревянные заготовки, потом — несколько металлических сооружений из ржавой арматуры, сплошной авангард. Видно, он подошел вплотную после посещения Братиславы, где мы болтались почти неделю и жили на даче у Петера — бывшего директора национального оперного театра Словакии; Петер спивался, распродавал все и принимал на постой кого угодно. На импровизированном столе — макет церквушки, ее формы и пропорции настолько необычны, что, наверное, она так и останется макетом. В комнате все готово: стол, стулья, вскипевший никелированный чайник, порезанное сало и лук, зубки чеснока, самогонка и казенка, две массивные бронзовые пепельницы, наполненные окурками, и неподалеку — несколько пачек самых дешевых, без фильтра, сигарет. Окно выходит во двор, оно расположено на уровне асфальтированной поверхности, и когда мы здесь сидим, постоянно слышно шарканье чьих-то ног. Эта мастерская действительно полуподвальная, в самом центре города, рядом со всеми удобствами, начиная с гастронома. Я сошелся с Б. в Братиславе, когда мы возили туда выставку в конце декабря 1994 года. Авантюрность этой поездки чувствовалась с самого начала: в грузовой микроавтобус запихали картины, скульптуры и нас. Куда мы ехали, какими путями, можно было только догадываться. Первой преградой оказался не Яворовский перевал, а украинско-словацкая граница, на которой таможенная служба словаков продержала нас несколько часов, заставив заплатить большую пошлину за художественные ценности, которые всем нам досаждали в поездке: картины наваливались со всех сторон, сидеть было неудобно. На словацкой границе прешовские цыгане толкали перед собой поломанные ужгородские машины, в которых сидели дебелые цыганки и потрясали словацкими паспортами, их родина снисходительно принимала своих блудных детей. Когда нам все-таки удалось пересечь границу, отъехав нисколько километров, мы остановились посреди поля возле автозаправки. Сухой словацкий снег развеивал ветер, двое словаков заливали бензин в старую «шкоду». Старик Ш., который никогда не бывал ни в каких заграницах, выйдя отлить и блаженно испуская из себя жидкость, спрашивал: это уже Словакия? Да, отвечал я. Колоссально, удовлетворенно сказал Ш., поливая желтой мочой словацкое поле. Я смотрел на банальный пейзаж, который ничем не отличался от украинского, и ничего колоссального не видел. Как раз на Николая в Братиславе выпал снег, и мы все прозябали на даче Петера, потому что крутая гора, на которой Петер построил свою дачу, не давала нам сойти вниз к ближайшей корчме или лавке. Тогда каждый что-то рисовал, Б. нашел поломанное кресло, отцепил от него сиденье и начал рисовать мой портрет. Через какое-то время наш Петер завалился весь в снегу и хорошем настроении, начал всех сзывать в гостиную и вытаскивать из карманов бутылки боровички, рома и пива. Как он все это донес в такой снег и на таком подъеме, осталось Петеровой тайной. o:p/

В Братиславе — предрождественские базарчики, Микулаши со звоночками на улочках, вкус рома, заснеженный замок Девин, Морава, которая впадает в Дунай, и австрийские ребята, которые кричали нам что-то с другого берега. o:p/

На Новом Мире, в котором попрятались довоенные двух-трехэтажные дома, полуподвальная мастерская Л. ютилась именно в таком доме. Парадный, или же центральный вход в дом был прямо с улицы, а в мастерскую нужно было заходить сбоку. Очень удобно, поскольку с жильцами тех нескольких квартир не приходилось пересекаться. Мастерская была перегорожена, большая часть завалена красками, подрамниками, загрунтованными холстами, баночками со смесями и ацетоном. Дальше — кресло, столик и умывальник. Сверху над умывальником шкафчик со стаканами и посудой. o:p/

В этом помещении сырость выедала известь на стенах, а желтые и ржавые пятна от потоков воды появлялись независимо от сезона. Осенними вечерами тут можно было сидеть только с бутылкой, и хотя толстые стены и потолок давали определенную звукоизоляцию, по вечерам иногда были слышны канализационные мелодии санузлов, которыми пользовались жильцы. Этот особенный запах краски, ацетона, засохших кисточек и сырости разбавляли сигаретным дымом и заваренным в джезве кофе, а к канализационным звукам добавлялись наши голоса и сипение чайника на газовой плите. Иногда приходилось включать плиту, чтобы прогреть холодное помещение. Чаще всего это делали поздней осенью и зимой. Хозяин, приверженец авангарда, слегка запинаясь в разговоре, раскладывает холсты под стенами и показывает искусство . После выставки в местной галерее, — которую едва ли не впервые устроили как перформанс: открытия все ждали на улице, а потом Л. пробил бумажный заслон своим лицом, раскрашенным черной краской, и вся толпа вошла в галерею и принялась рассматривать картины, — после этой выставки он нажил себе врагов. o:p/