Чтение онлайн

— Золотой Язык, — голос эхом отдается в моем сознании, вероятно, это какая-то связанная со смертью галлюцинация. — Тебе нужно встать. Я ждал тебя так долго не для того, чтобы ты сдалась.

Я слишком устала, чтобы встать.

Вместо этого я моргаю и вздыхаю, закрывая глаза.

В этом коридоре холодно, сквозняк, но сухо, что умудряется пробиться сквозь мое оцепенение. Мои колени прижаты к груди, руки крепко обхватывают их, и я дрожу на шершавых камнях.

Мои глаза открываются.

Кто-то зовет меня по имени.

Зачем мне вставать? Мои друзья оставили меня в руках моего убийцы, мужчины, который переделал меня для одной цели — чтобы я принадлежала ему, телом и душой.

Лара предала меня.

Я снова закрываю глаза, такая уставшая, мое тело тяжелое, намного тяжелее, чем должно быть.

— Кири. — Это низкий шепот, и не от бесплотной галлюцинации, которая составляла мне компанию.

Часть меня хочет снова закричать на него, сказать ему не прикасаться ко мне, другая часть шепчет, что это правильно, что этот мужчина поднимает меня с пола, прижимает к своему телу.

Что он мой, что я в безопасности.

Я ничего не говорю.

Я позволяю ему нести меня обратно по коридору.

Какой смысл спорить?

У меня больше нет энергии бороться.

Глава 9

ХРАКАН

Ее кожа стала холодной, губы посинели от того, что она лежала в заброшенном крыле замка.

— Когда ты ела в последний раз? — спрашиваю я ее, желая трясти ее, чтобы она заговорила со мной, чтобы реагировала, чтобы делала хоть что-то.

— Ты не можешь оставить меня, Кири, ты понимаешь? Не так. — Я качаю головой, взбешенный.

Взбешенный собой.

Меня не было два с половиной дня. К тому времени, как я вернулся, в замке был переполох, они обыскивали все в поисках Кири.

Кири, которая жива, прохладная на ощупь, но определенно жива.

Жива и в то же время — тень самой себя.

— Что случилось? — спрашиваю я Шае.

С точностью эксперта она загружает совок горящих углей в чугунную грелку для ног, затем еще одну, и еще, пока их не становится полдюжины, и они парят, пока она осторожно застегивает каждую.

— Я не знаю. Таррон и моя дочь видели ее последними, в библиотеке. Таррон вне себя, он думает, что сказал той бедной женщине что-то, из-за чего она убежала.

Она сочувственно цокает языком, оборачивая каждую грелку толстыми одеялами, прежде чем засунуть их в мою постель.

— Она очень грязная, правда? Совсем не убегала, правда, бедная маленькая любовь моя? — Шае касается щеки Кири, а Кири просто моргает на нее, не отвечая.

— Я должна накричать на тебя за то, что ты сделал с этим дорогим крошечным созданием, — тихо говорит Шае, и я внутренне готовлюсь, желая этого. Желая, чтобы кто-нибудь накричал на меня, выразил ярость.

Желая этого от Кири, которая просто лежит, свернувшись у меня на руках, сломанная.

Я сделал это. Я сломал ее.

И я сделал это намеренно, прекрасно зная, что произойдет.

— Судьба необычайно жестока к тебе, Арек, — говорит мне Шае, откидывая простыню и засовывая еще одну грелку.

— Никто не называл меня так столетиями, — говорю я. Это имя, которое моя мать дала мне у своего колена, имя, которое было у меня до… до того, как все изменилось.

— Может, нам стоит снова. Смерть — не единственное бремя, которое ты носишь. — Ее глаза сужаются, и она проводит руками по юбкам, выпрямляясь. — Тебе стоило бы помнить о том мужчине, которым твоя мать хотела тебя видеть. Тем, кем ты все еще мог бы быть.

Арек умер в тот же день, что и моя мать, почти говорю я ей.

Но с Кири в таком состоянии на руках, молчаливой и неподвижной, я просто киваю.

Только медленное биение ее сердца говорит мне, что она жива. Ничего такого, что мы могли бы увидеть, с ней не так. Нет, ее рана глубоко внутри и недосягаема для любых швов или припарок.

— Тебе стоит отмыть ее, — хрипло говорю я Шае.

Теперь от стороны Кири через связь не исходит никакой гнетущей депрессии.

Нет вообще ничего, и это пугает меня еще больше.

Я оглядываюсь, с безумными глазами, не зная, как действовать. Как мне это исправить?

— Ты должен быть тем, кто ее отмоет, — говорит Шае, сужая глаза на меня, добавляя еще одну горячую грелку в кровать. — Ты ее пара.

Я проглатываю ком в горле.

— Я вымою ее.

Шае кивает, кладя последнюю горячую грелку в центр кровати.

— Вот. Это поможет ее согреть. Она в шоке, Арек.

Снова это имя. Оно посылает дрожь узнавания по мне.

— Ее нужно согреть. Наполни ванну почти такой горячей, как ты сможешь выдержать, и отмой ее. Высуши волосы и заплети их, чтобы они не спутались, пока она отдыхает. — Она задерживается рядом со мной, глядя на Кири встревоженными глазами. — Я приготовлю для нее суп и посмотрю, не сможем ли мы заставить ее поесть, хорошо?

— Скажи Таррону, что это совсем не его вина, — медленно говорю я. — Если бы мне нужно было держать пари, я бы предположил, что он не дал ей впасть в шок, пока был с ней.

— Ах, ты, возможно, прав насчет этого. Она мягкая с маленькими, да? Сама такая еще молодая.

Шае поворачивается, качая головой и спеша к двери. Филарион отдыхает рядом с ней, положив голову на лапы, глаза неотрывно смотрят на меня.

— Хотел бы я, чтобы ты мог вразумить Дирду, — говорю я ему. — Я мог бы остаться здесь с Кири, вместо того чтобы уезжать.

Филарион не обращает внимания на мои слова, его шершавый розовый язык высовывается, чтобы вылизывать свою лапу размером с обеденную тарелку.

Думаю, мы оба знаем, что Дирда не предпримет никаких действий, пока не окажется в самой отчаянной ситуации.

Стиснув зубы, я несу Кири через дверь в умывальную комнату, где вода течет из медных труб.

Она парит, окутывая воздух паром, и мой хмурый взгляд углубляется в замешательстве.

Вода не должна быть горячей.

У нас нет способа нагреть воду, и я полностью планировал использовать давно известное заклинание, чтобы довести ее до комфортной температуры для моей пары.

Должно быть, Шае сделала это до того, как уйти, пока я был поглощен маленькой женщиной на руках.

— Кири, любовь моя, вернись ко мне, — умоляю я ее, мой голос тихий, но полный эмоций. — Я не могу… я не хочу быть здесь без тебя. — Слова звучат грубо, каждое душит меня на выходе.

Проверив рукой температуру наполовину полной ванны, я крепко держу ее другой рукой, не желая причинить вред ни одному волоску на ее голове.

И ненавидя себя за то, что уже причинил ей такую боль, что она, возможно, никогда не вернется ко мне.