Чтение онлайн

Весь образный строй «Отца и сына» позаимствован у метафизики сна. Блеклый сумеречный цвет и свет, не дневной и не ночной, непонятно откуда льющийся, совершенно нереальный, нереальный до такой степени, что ничего подобного даже и присниться не может, так что визуальный ряд кажется верхом эстетской надуманности. Однако эти градации потустороннего серого, придающие происходящему оттенок расплывчатой мнимости, если судить о нем с точки зрения того, что принято называть реальностью, с иллюзорной настойчивостью передают состояние сновидения. В невнятной убедительности расплывчатого мира, где осознанно нарушены взаимосвязи, ибо зритель никак не может уловить конкретику происходящего ни в пространстве, ни во времени, действуют расплывчато-неуловимые герои, не являющиеся ни характерами, ни индивидуальностями, как не могут быть характерами и индивидуальностями обитатели области сна, рожденные причудливой комбинацией образности, символики и смысла, преодолевших рациональность, обычно накладывающую на них свое лекало. Приглушенные звуки, шепоты и шуршание, как будто чем-то подавлены и приостановлены, для того чтобы их расслышать, надо приложить определенный труд, как будто с них снята всякая ответственность за то, чтобы быть различимыми. Алогичны диалоги, слова и поступки, алогичны отношения, возникающие из ничего и в ничто уходящие, как алогичны они в пересказе сна, хотя в самой реальности, нам снящейся, они оправданны и закономерны. Когда все происходит? Никакой точности даты быть не может, это какое-то общее послевоенное время, то ли после Отечественной, то ли после Афганской, то ли после Троянской, когда Одиссей вернулся к Телемаку, хотя в фильме и упоминается вроде бы 1998 год. Где это происходит? Никто никогда не узнает этот город, призрачно-красивый, с морем, снегом и холмами, похожий на город вообще и не похожий ни на один город в мире. Красота высоты и красота полета, густо замешанные на чувстве страха, настойчиво навязываются зрителю, заставляя вспомнить ощущения, пережитые много раз во снах, снившихся с самого детства. Безумно красивая поездка на трамвае, заимствованная у фантазии, лишающей окружающее героев какого-либо масштаба и меры, если воспринимать всю эту сцену как репродуцирующую что-то определенное, а не как продуцирующую нечто такое, что могло бы позволить не продолжать деятельность бодрствующей жизни, но дать возможность отрешиться от нее и отдохнуть. Мысли, чувства и движения, не продуманные и не доведенные до конца, но бегло скользящие мимо рассудка, представляют очевидность грез со всей им, грезам, присущей убедительностью. Не сон о реальности, не что-то кому-то снящееся, а реальность сна. Всё в фильме Сокурова — сон, сон отца о сыне и сына об отце. Из этого сна есть только один выход в окружающую действительность: это сон, снящийся сыну в самом начале фильма, и вопрос, заданный отцом: «А я там есть?»

Ответ сына: «Нет, я здесь один… Один…» — и его одинокая фигура на фоне размытого пейзажа и есть реальность. В этой-то реальности и живут все нормальные отцы и сыновья.

В русском языке существует грубое, но выразительное слово: отпрыск. Мы пользуемся им, не задумываясь над прямым и однозначным его смыслом, особенно часто вставляя в выражение «отпрыск благородного рода», так что оно приобретает даже некоторый оттенок архаизма, смягчающий его резкость. Означает же оно то, что каждый день в мире происходят тысячи зачатий и в мир снова и снова отправляется некоторое количество мыслящих существ, у которых никто не спрашивал об их желании быть или не быть. Помимо их воли они обрекаются на одиночество, страдания и, в конечном итоге, на смерть. Участь их предрешена еще до того, как они что-либо совершили. Это решение принимается без какого-либо учета свободной воли обреченного на жизнь. В христианстве зачатие получило название первородного греха, и вина за него была возложена на Адама. Дети тут же отомстили потерявшему невинность родителю братоубийством. Пусть, мол, рыдает и проклинает.

Можно ли относиться хорошо к человеку, обрекающему на смерть совершенно невинное существо? Конечно, человечество привыкло оправдывать это преступление, в лучшем случае неумышленное, словами о таинстве жизни, выстраивая историю как некое поступательное движение эволюционного процесса, начавшееся с сотворения Адама и продолжающееся до сегодняшнего дня. События и факты складываются в определенную последовательность, как звенья единой цепи, один факт определяет появление другого, и естественно вычерчивается единая линия, неровная, но непрерывная, так что все сводится к гениальной схеме, заданной патриархальным библейским повествованием: Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его; Иуда родил Фареса и Зару от Фамари; Фарес родил Есрома; Есром родил Арама; Арам родил Амиданава… и так до бесконечности, то есть вплоть до настоящего момента, называемого современностью. А зачем они родили? Чтобы было кого принести в жертву для искупления человечества или для пресловутого продолжения рода? Для эволюции, которая все равно завершится концом света? Или для того, чтобы Каин смог убить Авеля? Сын не может хорошо относиться к отцу, безответственно выпрыснувшего его в жизнь, беззащитного и беспомощного, причем обреченного добиваться места под солнцем, уже занятого все тем же отцом. Дети Зевса и Одина только и делали, что устраивали заговоры против своих папаш-самодержцев, в свое время расправившихся с их дедушками. Дофин становится королем только в случае смерти короля… Ожидание же так утомительно. Неизвестно, как бы сложились отношения Ореста с Агамемноном и Гамлета с его отцом, если бы их державные предки не были вовремя убиты близкими родственниками, а продолжали царствовать, и наследным принцам пришлось бы изнывать в томительном ожидании их естественной смерти. Это два самых ярких примера сыновней любви европейской литературы. Увы, хороший отец — это мертвый отец.

Где были отцы во время избиения младенцев? Эта жестокая евангельская история, тысячи раз изображенная европейскими художниками, читается как парадигма отношений сынов и отцов. Святой Матфей рассказывает, что, когда царь Ирод услышал от волхвов о рождении Царя Иудейского, «Ирод царь встревожился, и весь Иерусалим с ним». Тогда, собрав «всех первосвященников и книжников народных», вопрошал Ирод о том, кто он, будущий Царь, и где, и взял с волхвов слово после посещения Младенца вернуться и рассказать о Нем. Но волхвы не вернулись, и тогда:

АЛЕКСАНДР СОКУРОВ ОТЕЦ И СЫН 2003

REMBRANDT HARMENSZOON VAN RIJN DE TERUGKEER VAN DE VERLOREN ZOON 1669

Плачет только Рахиль, и, вспоминая многочисленные избиения младенцев европейской живописи, мы видим мечущихся беспомощных матерей, пытающихся прикрыть своими телами детей, и молодых мужчин, чьи лица искажены яростью, совершенно ничем не оправданной, кроме страха перед тем, что их кто-то когда-нибудь сменит. Что Ироду до будущего Царя? Он же умер, пока Младенец был в Египте. Но сама мысль о том, что будущее тебе не принадлежит, а принадлежит кому-то другому, невыносима. Поэтому мужчины убивают маленьких мальчиков. Избиение младенцев — «Отцы и дети» начала нашей эры.

Возможна ли любовь к отцу? Возможна ли любовь к сыну? Странно, но при том, что этика и мораль постоянно твердят «возлюби отца своего», в литературе и искусстве мы тщетно будем искать яркий сюжетный пример любви отца и сына. Примеров ненависти полно, а любовь представлена вяло, какими-то побочными линиями. На примитивности отношений Тараса и Остапа, которые и любовью-то назвать глупо, — так, бандитское содружество, — ничего не построишь. История сыноубийства значительнее и красивее. Чудный пример взаимоотношений отцов и сыновей дает великий роман «Братья Карамазовы» — из четырех сыновей трое отца ненавидят, а четвертый смиряется с ним только благодаря религиозности. Отец платит им тем же. Хороший сын — это мертвый сын. Приам, выпрашивающий у Ахилла тело Гектора. Граф Ростов, получающий извещение о смерти Пети. Папа Базарова на могилке сына. Проблема поколений решена, и можно сладко плакать. Аполлон плачет о погибшем Фаэтоне, но остановить его не пытается.

Страшно? Преувеличено? Но, к сожалению, это так. Оказывается, что история Эдипа — не древний миф, выуженный доктором Фрейдом из темных бездн греческой архаики для иллюстрации проблемы комплексов подсознания, открытых на основе изучения истеричной психики буржуазных венцев начала прошлого века, а онтологическая данность, определяющая бытие. Эта данность тысячи раз была осознана, но она слишком жестока, чтобы быть сформулированной. Когда начинаешь размышлять об отношениях отца и сына, то в памяти встают два главных образа, тактильно передающих их близость: вдохновенный Авраам, приносящий беззащитно-обнаженного сына в жертву своему безжалостному патриархальному Богу, и обнаженное окровавленное тело Сына на коленях Отца в изображениях Пресвятой Троицы.

Вялый пример сыновней нежности проявляется только по отношению к дряхлому и беспомощному старцу: Эней, выносящий Анхиза на плечах из горящей Трои. Их история — интереснейший пример взаимоотношений между отцом и сыном. Красавчик Анхиз, брат Париса, привлек Афродиту, стоящую на много ступеней выше его в иерархии древнего мира, и та родила ему сына и ему же сына и оставила, так как на Олимпе у нее был муж и вообще очень много дел. Далее вся карьера Энея определяется сильной и влиятельной матерью, Анхиз же всю жизнь висит на нем, как ненужная ноша на его шее. Отец, чтобы заслужить нежность и любовь, должен быть бессилен или уехать надолго, лучше всего — навсегда, подобно Одиссею. В этом случае Телемак отправится его искать, он будет желать его, мечтать о нем, видеть отца в каждом проходящем дяде, как это делал герой «Улисса» Джойса, и допытывать маму, куда она папу дела. Отсутствие — гуманная замена смерти. Но может пропасть и сын. Притча о блудном сыне — один из самых главных мировых сюжетов, трактующих взаимоотношения родителя и отпрыска с некоторой долей нежности и мягкости. Великая картина Рембрандта — третий пример в европейском искусстве тактильной близости отца и сына. Впрочем, она-то и доказывает со всей очевидностью, чего эта нежность должна стоить. Отец слеп, а сын — бритый оборванец, вот и обнялись от безысходности. Неужели только в этом случае можно заключить сына в объятия?

Мать наделяет ребенка телом, физически вынашивая его, и поэтому, будучи неразрывно связанной с ним, мать гораздо ближе сыну. Только ее тело способно сотворить невероятное чудо — породить другое тело. Несмотря на все уроки ботаники и биологии, несмотря на то что с детства современный человек все знает о пестиках и тычинках, сперматозоидах и яйцеклетках, понять разумом, как и почему в чужом чреве формируется наше тело, наша судьба со всеми индивидуальными достоинствами и недостатками, пороками и добродетелями, счастьями и страданиями, невозможно. Чудо зачатия, внутриутробной жизни и рождения как было тайной, так и осталось. Тайна эта заключена в теле женщины, и, будучи залогом бессмертия человечества, лишь женское тело является телом полноценным, всемогущим и всеобъемлющим. Мужчина же лишь обрубок, фрагмент, придаток к фаллосу. Имеет ли вообще отец отношение к своему дитяте?

Отец, однако, «вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою». Тело ведь ограничение, изначально заданное нам без нашего ведома и заключающее каждого из нас внутри себя с властностью совершенно диктаторской. Вольно нам воспринимать тело как храм, тюрьму, дворец или хижину, культивировать его или проклинать, бичевать или холить, но зарождение нашего тела, его развитие и его разрушение пугающе самостоятельны. Тело — дар матери, и оно — судьба, рок и фатум. Это то, что объединяет миллиарды живших, живущих и тех, кто еще будет жить, и в то же время то, что их разделяет. В бесконечной множественности и повторяемости тел залог нашего бессмертия, но каждое индивидуальное тело конечно и обречено. Тело бренно. Желание избавиться от диктата тела и обрести желанную свободу от установленных нам помимо нашей воли границ всегда обуревало человека. Но столь же постоянно желание бежать от тела сопровождалось тоской по телу вечному, нетленному, идеальному, означающему победу над временем и судьбой. Имеет ли отец какое-то либо, помимо весьма условного права собственности «я тебя породил, я тебя и убью», право на тело сына своего? Только право ожидания возвращения, право духовное, ибо «оставит человек отца своего»?