Об одном злодеянии
Шрифт:
И вдругъ произошло нчто совсмъ непонятное. Мадамъ, какъ бомба, выскочила на крыльцо и, потрясая надъ головой пустымъ котломъ, заорала:
— Арестанты! Жулики! Махтемойники! Чтобъ вы поздыхали, проклятые! Вы думаете, я вамъ буду молчать! Вы думаете, это вамъ пройдетъ даромъ! Шарлатаны, каторжники!..
— Ого! — весело отозвался Гицель, — умешь! Въ моей гимназіи училась, что-ли?
— Я теб покажу гимназію, чтобъ ты почернлъ! Я теб покажу!
И показывая собиравшимся на крикъ жильцамъ пустой котелъ, еврейка продолжала:- такіе жулики, такіе прохвосты! Я нарочно вчера еще сдлала жаркое, думала, сегодня съ перевозкой не поспю, думала, какъ перевезутъ мебель, у сосдей нагрю и будетъ дтямъ готовый обдъ, а эти негодяи слопали. Все слопали!.. Ну! Ну!.. Что я теперь должна длать?
— Сваришь другое, — услужливо посовтовалъ Гицель.
— Другое?! А я вотъ вычту съ тебя, такъ ты и будешь знать «другое», каторжникъ! Мн жаркое въ полтора рубля обошлось, ты мн за него заплатишь…
— Я заплачу? Я?
Гицель подошелъ къ еврейк поближе.
— А это вотъ, — такъ, по совсти, если тебя спросить — ты видала?
Онъ поднесъ къ ея лицу шаршавый, величиной въ добрый качанъ капусты, кулакъ.
— Кто твое жаркое лъ — на здоровье ему! — пусть онъ и платитъ. А со мной ты эту политику брось… Восемь гривенъ подавай! — вдругъ загремлъ онъ звринымъ голосомъ. — И четвертакъ на чай, за диваны!..
Крикъ на двор стоялъ еще долго. Еврейка безстрашно твердила свое и собиралась вычесть голтора рубля; извозчики же, вдохновленные этимъ общаніемъ, поминали родителей и располагались выбивать зубы и стекла… Лэйзеръ стоялъ нсколько въ сторон, позади Храпунчика. Въ злодяніи своемъ онъ не признавался. Запираться, однако же, тоже не запирался. Онъ стоящъ молча, понурый, блдный, и только по временамъ порывисто поднималъ голову, испуская какой-то странный звукъ, — и потуплялся опять…
— Нтъ, одинъ человкъ сожрать не можетъ, это немыслимо! — размахивала руками еврейка. — Четыре фунта мяса, приварокъ… Надо имть не животъ, а рундукъ, чтобъ это выдержать… Вс вмст жрали, махшемойники проклятые…
Окончилось дло тмъ, что тремъ извозчикамъ хозяйка заплатила полностью, и даже на водку прибавила, а Лэйзеру не дала ничего.
— Старый человкъ, — кричала она ему, когда онъ съзжалъ со двора, — сдой человкъ, а длаетъ такое свинство! Надо васъ въ часть отправить, только мн паскудиться не охота…
Уже темнло. Снгъ пересталъ и втеръ стихъ тоже, но бралъ сильный морозъ. Мокрый армякъ Лэйзера скоро окаменлъ, и тарелкообразныя копыта Храпунчика уже не шлепали по лужамъ, а гулко стучали о мерзлую землю…
Когда черезъ часъ Лэйзеръ подъзжалъ къ своему жилью, издали, изъ непроглядной тьмы, послышался радостный возгдасъ.
— Да будетъ восхвалено Его святое имя!..
И Сося поспшно приблизилась къ телг.
— Ну? Сколько?
По тому, что Лэйзеръ пріхалъ поздно, она знала уже, что онъ на работу попалъ. И въ теченіе добрыхъ двухъ часовъ она съ Ентой и другими дтьми обсуждала, успютъ ли еще сбгать въ мясную за требухой, чтобы сварить супъ. Полагали, что успютъ…
— Давай же сюда молоко, — сказала Сося, наваливаясь грудью на телгу. — Не переверни только, темно.
— Нту молока.
— Не купилъ? Ну ничего! Фейгочка къ Мудрецех сбгаеть, Мудрецеха доитъ поздно.
— Я не работалъ сегодня.
Нсколько секундъ длилось молчаніе.
— Га?
— Никто не приходитъ нанимать… Что ты хочешь?.. До сихъ поръ ждалъ на бирж… Ни сумасшедшей собаки не видно…
Лэйзеръ отпрягъ Храпунчика и поставилъ на мсто. Лошадь немедленно принялась шарить по сторонамъ, ища общанныхъ съ утра лакомствъ. Но тряпкообразныя губы ея встрчали одн лишь холодныя доски…
Черезъ полчаса Лэйзеръ лежалъ на куч тряпокъ и ладонями сжималъ себ голыя ступни. Ему казалось, что ступнямъ отъ этого тепле. Сося и дти лежали на своихъ мстахъ и, чтобы не чувствовать голода, силились заснуть. Вс молчали; Только маленькій Шмилекъ, лежавшій съ матерью на нетопленной печк, тоненькимъ, сиплымъ голоскомъ монотонно тянулъ:
— Немножко молока, ма-ама!
— Молоко будетъ завтра, Шмилекъ, завтра.
— Молока… Я хочу молока-а-а…
— Завтра, сыночекъ, завтра… Завтра будетъ и молоко, и супъ. Хорошій супъ, съ мясомъ, съ курицей.
— У меня сердце горитъ… Молока-а-а…
Ента не отвчала.
— Я сть хочу, молокаа…
— Ну ша, ша… ну что длать? ты голоденъ! Вс же голодны, вс не ли… И вотъ ддушка, старый и больной, и весь день на холод и на дожд былъ, и тоже вдь ничего не лъ…
Лэйзеръ перевернулся на своемъ лож. Совсть его мучила, а во рту еще ощущался сладостный запахъ гвоздики и лавроваго листа…
Д. Айзманъ.
1902