Чтение онлайн

В преддверии нового года в больницу прибыли волонтеры с небольшим концертом. По громкой связи всех пациентов пригласили на представление.

Оставив дочку с Кымнам, Чони зашла в палату и сразу же предложила:

— Хотите пойти на концерт?

Ынсок повернулся от окна и радостно приветствовал Чони:

— Вы уже пришли? Не замерзли по дороге?

— Замерзла? Да разве это холод! Спустимся на концерт?

— Хотите послушать песни? — спросил Ынсок, которому не очень хотелось идти туда, где будет музыка.

— Да не то чтобы… Я таким не увлекаюсь, — намеренно равнодушно ответила Чони, почувствовав настрой Ынсока.

Он сразу понял, что она сказала так из-за него, и от стыда и неловкости почесал голову.

— Давайте все-таки сходим. Только не на концерт, а в душевые, — похлопала Чони по спинке инвалидной коляски, стоящей рядом.

Ынсок тут же смущенно замахал руками, словно бы его не так поняли.

— Нет-нет! Я почесал не потому, что чешется. Поверьте. С мытьем я потом и сам справлюсь.

— Справитесь, как же. Все врете. Садитесь, ну же.

— Я бы смог. Правда! Не стоит… — продолжал сопротивляться Ынсок, когда Чони, усадив его в коляску, уже вывозила из палаты.

Они доехали до душевой, расположенной в конце коридора, рядом с комнатой отдыха для посетителей. Видимо, кто-то только что принимал душ, и теперь все помещение заполняли клубы теплого пара и легкий запах мыла.

Ынсок мучился от переживаний. Во-первых, ему не хотелось взваливать на Чони эту обязанность, а во-вторых, что, если у него там перхоть, а она увидит?! Ну зачем только он почесал голову именно в тот момент!

Чони толкнула коляску внутрь. Для тех, кто не мог самостоятельно помыть голову или умыться, установили специальные раковины с душем на уровне, удобном для пациентов на колясках. Чони поставила и закрепила колеса так, чтобы голова Ынсока спокойно дотягивалась до белой раковины. Даже когда она включила воду и уже настраивала ее температуру, Ынсок все продолжал махать руками и сопротивляться.

«Пожалуйста, не надо! Я не хочу делать из вас сиделку!» — кричал он, но уже про себя. Чони этого, к счастью, не слышала, и спокойно продолжала свое дело, попутно успокаивая его, как привыкла успокаивать дочь перед вечерним купанием:

— Все хорошо, не волнуйтесь, ладно? Может, вам, как Тыль, сделать «у-тю-тю»?

Наклонив голову над раковиной, Ынсок в отчаянии тяжело вздохнул и наконец произнес:

— Я просто не хочу, чтобы вы становились сиделкой. И думали, что я беспомощный мужчина, который даже голову сам помыть не в состоянии.

— Но ведь это моя вина… — тихо, будто самой себе ответила Чони, и Ынсок нахмурился.

Он осознал, что, если зрение не восстановится, Чони так и будет жить с этим бременем на сердце. Поэтому он был просто обязан выздороветь.

Чони поднесла душ к волосам Ынсока и полила ему на голову теплую воду. Его всегда аккуратные волосы за месяц в больнице отросли и разлохматились.

Чтобы вода не попала в глаза, Чони левой рукой осторожно прикрыла Ынсоку лоб, продолжая правой рукой поливать волосы. Затем закрыла ему ладонью уши и смочила голову по бокам и сзади. На рукоятку коляски Чони заранее повесила сумку-шоппер и теперь достала из нее маленькую сумочку на молнии. Внутри лежал шампунь, бритва и крем для бритья, которые она захватила с собой. Сначала Чони достала шампунь. Открутив белую крышку, она выдавила жидкость на ладонь. В воздухе слегка запахло лавандой. Вспенив жидкость, Чони намылила влажные волосы Ынсока и, нежно поглаживая, начала втирать пену в голову. Тщательно прополоскав волосы, она промокнула их полотенцем, но только Ынсок хотел отодвинуться, как вдруг услышал:

— Я еще не закончила.

Чони присела перед коляской, достала крем для бритья и толстым слоем нанесла белый крем на лицо Ынсока. Воздух тут же наполнился насыщенным маслянистым ароматом со сладкими древесными нотками. Затем она взяла в руки острую бритву, осторожно ухватила Ынсока за подбородок и мягко провела бритвой по его щеке. Сердце его бешено застучало. Чони тоже не могла унять сердцебиение.

— Не тряситесь, — попросила Чони, притом что сама не могла сдержать дрожи в руках.

— Это точно я трясусь? — мягким голосом переспросил Ынсок.

— Чуть дернетесь — и можете порезаться, — предупредила Чони взволнованно.

В тишине было отчетливо слышно, как громко бьются их сердца.

Немного привыкнув к бритве в руке и осмелев, Чони спросила:

— Вы по-прежнему не любите музыку? В самую темную ночь обычно вспоминаешь о том, что дорого сердцу. А раньше для вас это было пение.

— Музыка все еще пугает меня. Я никогда ее не любил.

— Знаете, иногда мы боимся того, что слишком сильно любим. Я вот всю жизнь боялась мамы. Хотя ни разу ее не видела и не испытывала на себе материнский гнев. Но я все время переживала, что, если она увидит меня и разочаруется? Что, если снова оставит меня? Поэтому избегала встречи с матерью, даже зная, что могу ее увидеть. А все из-за страха. Только вот одна надежда на встречу с ней заставила меня предать себя. Отдать все, что у меня было: и деньги, и имя. Так глупо. И сейчас порой, когда возвращаюсь домой и вижу бабушку Кымнам, а рядом мирно спящую Тыль, меня снова сковывает страх. И когда вспоминаю вас и вашу доброту, мне тоже страшно.

Ынсок только нежно улыбнулся в ответ. Увидев эту улыбку, Чони с облегчением вытерла полотенцем крем с его лица. Убедившись, что она отлично справилась с бритьем, обойдясь без порезов, Чони повесила полотенце на исхудавшее плечо Ынсока и тихо добавила:

— Настолько сильно вы мне нравитесь.

Это неожиданное признание было таким приятным, что Ынсок едва справился с собой. Ему так хотелось увидеть ее сейчас. Заглянуть в ее глаза, увидеть, какое у нее сейчас выражение лица. Спокойный и твердый голос Чони — это все, что он мог сохранить на память об этом моменте. Да яркий маслянистый запах крема, витающий в воздухе.

Глаза ослепило. Он снял бинты, чтобы ему сделали перевязку, и сквозь веки почувствовал яркий свет. Ынсок тут же сообщил об этом медсестре, и та позвала врача. Врач сказал, что уже можно попробовать открыть глаза. Сидящие рядом родители Ынсока нервно сглотнули. Мама сцепила руки в замок и снова взмолилась небу. Врач повторил, что можно медленно открывать глаза, и Ынсок пошевелил веками. Его ресницы затрепетали, и он понемногу приоткрыл веки, а затем широко распахнул глаза. Сначала он не мог сфокусироваться, и все вокруг расплывалось, но немного погодя он наконец увидел темно-карие глаза врача прямо перед собой.

— Я вижу!..

Мама ахнула:

— Ынсок! Сыночек!

Отец, схватил его за плечо и крепко обнял.

— Молодец, сын. Ай да умница. Справился!

Мама взяла Ынсока за руку и прошептала:

— Спасибо тебе. Спасибо…

Врач и медсестра, стоявшие рядом, радовались вместе со всеми, повторяя, что это настоящее чудо.

Ынсок вытянул руку и стер с маминых щек слезы. В ту же секунду он подумал о Чони. Сегодня будний день, а значит, она будет ждать приезда Кымнам и только около восьми часов прибудет в больницу.