Чтение онлайн

Бюро райкома комсомола началось с того, что Смирнов стал распекать инструктора Крутикова.

— Стойбище Инныкей — это твой куст, Крутиков?

— Ну, мой…

— Плохо, Владик. Очень плохо, товарищ Крутиков!

— А чего плохо?

— Омкая знаешь?

— Омкая? Ну знаю… он мне нарту чинил.

— Вот-вот, нарту чинил!

— Хорошо чинил, — недоуменно уточнил Крутиков.

— Тем более. На вид вы друзья, все там у тебя друзья, нарту тебе, можно сказать, чинят, а того не знаешь, что у Омкая две жены. Да-да! И не удивляйтесь, товарищи! Мы воюем с пережитками, строим чукчам новые дома, прогресс, можно сказать, а отдельные комсомольские руководители допускают близорукость.

Крутиков поморщился. Он хотел потереть щеку, но отдернул руку. Вся щека в пятнах: обморожена. Лицо коричневое, дубленое, с розовыми пятнами там, где слезла кожа. Крутиков был грустным человеком, потому что у него болело лицо.

Он давно вышел из комсомольского возраста, но из-за нехватки кадров по-прежнему он — Владик, по-прежнему работает инструктором. У него своя упряжка, и тундру он знает, как свою родную деревню Забугоровку. Впрочем, тундру Крутиков знает лучше, потому что Забугоровку давно забыл, ведь на «материке» он не был лет десять.

От тундры, от работы Крутиков устал. Всю зиму он мотается по стойбищам, ночует в снегу. В поселок наведывается редко: не любит свою холостяцкую комнату, свою кухню, где всегда нет угля, много грязной посуды и сваленного в угол белья. Белье он покупает каждый раз новое, стирать некому, а самому некогда, да и не умеет. Крутиков чувствует, куда гнет секретарь. И он не хочет никуда ехать, ведь еще лицо не зажило. Но приученный с детства делать все по-крестьянски ладно, Крутиков знает, что поедет, чертыхаясь, и сделает все, как надо, кляня свою добросовестность.

Смирнов глядит весело:

— Допустил близорукость?

— Ну, допустил… — морщится Крутиков.

— Значит, знал. — Смирнов погрозил пальцем. Командировкой своей он был доволен, и ругаться не хотелось. — А почему прошел мимо?

Крутиков задумался: действительно, почему?

— Не знаю.

— Вот и хорошо. Сам и исправляй положение. Наулье двадцать восемь лет. Двадцать восемь! Это наша несоюзная молодежь. Нельзя проходить равнодушно и оставлять ее там. Вот и поезжай и действуй!

— То есть как? — спросил Крутиков и покраснел.

— Привезешь ее к нам в райцентр. Устроим ее здесь на курсы кулинаров. Через год вернется в свой Инныкей, будет поваром. К тому времени и столовую отгрохают. А там, глядишь, и жениха найдет. Нечего ей жить с Омкаем. У Омкая Келенны есть. Ишь, нашелся султан турецкий.

На выполнение деликатного поручения Крутикову дали три дня. И десять дней на дорогу — пять туда, пять обратно. Почти две недели.

В «пять дней туда» он уложился. А вот у Омкая уже неделю живет. Чаю выпито много, а говорено мало. Да и о чем разговор вести, коли и так все ясно.

Крутикову неловко. Омкай его старый друг, вместе не раз пурговали в тундре, многому научил его добрый человек. И Омкаю тоже неловко. Часто сидят они вместе у костра: молчат больше, выглядывают на улицу, погоду смотрят, и снова за чай.

— Что нам стоит дом построить… — невесело думает Крутиков.

А на улице стучат топоры. Это достраивают к клубу пристройку и крыльцо.

— Дом без крыльца — что нос без лица, — ворчит председатель и целый день торчит у клуба.

Крутиков вспоминает, какое крыльцо в его Забугоровке было, и не может вспомнить.

Наулье рубит моржовое мясо. Сейчас она будет кормить собак крутиковской упряжки. Наулье их кормит раз в день вечером. Мяса не жалеет, куски большие.

Келенны на улице сидит на китовом позвонке, курит трубку и смотрит на море. Келенны на китовом позвонке, как на постаменте, и Крутикову немного смешно. Он улыбается, и щека начинает болеть.

Покормив собак, Наулье садится рядом с Келенны. Женщины молчат, Келенны передает ей трубку. Наулье пускает тонкую струйку дыма и смотрит в море. Тогда, в пятую весну, она несколько дней просидела вот так на берегу, но Рольтио не вернулся.

Келенны терпеливо ждет, когда Наулье отдаст ей трубку, и думает, наверное, о том, что осень была плохой, море часто сердилось и его морщины застыли торосами. Плохо, когда море сердится.

Крутиков переворачивает кружку:

— Паак! Все, кончил…

И думает: утром ехать надо… утром поеду… Что нам стоит…

— Какой дом строить? — спрашивает Омкай.

Крутиков догадывается, что конец фразы произнес вслух.

Упряжкой своей Крутиков гордился. Это была его слабость. Знакомые вышучивали его, потому что говорил он о своих собаках правду. А если говорить правду, то надо всегда упряжку хвалить. Один вожак и два пса под дугой были подарком Омкая. Крутиков никому не позволял кормить собак, но здесь у Омкая он доверял Наулье.

Крутиков запряг псов. Делал он это медленно, основательно, подолгу, ласково разговаривая с каждым. Собаки понимали, что им предстоит длинная дорога. У этой упряжки коротких дорог не было.

Наулье каждой собаке давала по маленькому кусочку мяса. Много перед работой нельзя.

Потом Омкай принес рюкзак. Рюкзак Крутикова маленький, в нем нехитрый багаж, только то, что пригодится в пути. Все вещи Крутикова Омкай знал наизусть: кружка, полотенце, табак, мыло, запасные чижи — меховые носки, запасные торбаса, спички, облитые стеарином, чтобы не промокли, галеты, мясо и сахар. И чай. Крутиков всегда брал с собой много чаю.

Пока Омкай и Крутиков пьют — в который раз! — по последней кружке чаю, Наулье собирается. Все молчат.

Крутиков переворачивает кружку, говорит веленкыкун — спасибо — и выходит из яранги. Он садится на нарту и ждет Наулье.

За ним выходит Омкай, садится на китовый позвонок и молча курит.

Утро тихое. Небо над перевалом синее. Надо до вечера пройти перевал, думает Крутиков.

Омкай смотрит на море и щурится. Синее небо искрится во льдах.

Крутиков ждет. Собаки, предчувствуя дорогу, нетерпеливо повизгивают.

Крутиков не смотрит на Омкая. Он видит, как женщины с вещами выходят на улицу и скрываются за ярангой.

Крутиков ждет. Собаки устали от ожидания и легли в снег. Омкай успел выкурить несколько трубок. Женщины не приходили.

— Ну что они там? — подумал Крутиков. Он воткнул остол покрепче между копыльев нарты и пошел за ярангу поторопить женщин.

Они его не видели.

Крутиков застыл на месте.

Женщины сидели на снегу, обняв друг друга, прижавшись щека к щеке. Они раскачивались и тихо-тихо стонали.