Чтение онлайн

Таким образом, исторические факторы, о которых столь много говорят и пишут в различных сочинениях, в конце концов представляют собою нечто значительно меньшее, чем истина, но гораздо» большее, чем простое заблуждение, если понимать это слово в обычном смысле — как ошибку, иллюзию или обман. Факторы — необходимый продукт науки, находящейся в процессе становления и развития. Его порождает потребность ориентироваться в том смутном и неясном зрелище, которое являют собой дела человеческие взору того, кто хочет повествовать о них. В дальнейшем факторы служат, так сказать, в качестве наименований, категорий, указателя тому неизбежному разделению труда в науке об обществе, в рамках которого вплоть до нашего времени теоретически разрабатывался весь исторпко-социальный материал. В этой области знания, как и в области естественных наук, единство реального принципа и единство формальной трактовки никогда не обнаруживаются с самого начала, а только в конце долгого и трудного пути. Поэтому и в данном отношении нам кажется весьма удачной проводимая Энгельсом аналогия между открытием исторического материализма и открытием закона сохранения энергии.

* * *

Предварительная ориентировка с помощью простой и удобной схемы так называемых факторов может в данных обстоятельствах понадобиться и нам, признающим лишь строго монистический принцип толкования истории, если мы намереваемся заниматься не только чистой теорией, а дать в результате собственного исследования объяснение какого-либо определенного исторического периода. Поскольку в этом случае на нас лежит обязанность прямого детального исследования, нам необходимо прежде всего заняться теми группами фактов, которые представляются нам, пока мы не вышли за пределы непосредственного опыта, либо наиболее выдающимися, либо независимыми, либо оторванными друг от друга. Вследствие этого было бы неверным предполагать, что столь очевидный и ясный принцип монизма, который мы положили в основу нашей общей исторической концепции, может, наподобие талисмана, всегда и с первого взгляда действовать как непогрешимое средство, разлагающее на простые составные части огромный и сложный общественный механизм. Лежащая в основе и определяющая все остальное экономическая структура не представляет собой простого механизма, откуда непосредственно и как бы автоматически появляются учреждения, законы, обычаи, мысли, чувства и разные формы идеологии. Процесс перехода от этого базиса ко всему остальному весьма сложен, подчас является тонким и извилистым и не всегда его удается выявить.

Как нам уже известно, социальный организм отличается постоянной неустойчивостью, хотя это становится очевидным для всех лишь тогда, когда неустойчивость вступает в тот острый период, который мы называем революцией. Эта неустойчивость, связанная с непрерывной борьбой, происходящей в недрах организованного общества, исключает для людей возможность достичь стадии длительного и прочного согласия и спокойствия — стадии, которая могла бы возвратить их к животному существованию. В противоречиях заключается главная причина прогресса (Маркс). Но столь же верно и другое: в этой неустойчивой организации общества, неизбежно предстающей перед нами в форме господства и подчинения, интеллект, мышление всегда развивались не только неравномерно, но и весьма неполно, несоразмерно, частично. В обществе существовала и существует до сих пор как бы иерархия интеллекта, а также чувств и идей. Думать, что люди всегда и во всех случаях обладали почти ясным сознанием своего собственного положения и того, как разумнее всего им следует поступать,— думать так значит предполагать нечто невероятное, нечто несуществующее.

Правовые формы, политические действия и попытки основать тот или иной социальный строй были и бывают поныне иногда удачными, а иногда ошибочными, и в последнем случае они несоразмерны и не соответствуют конкретной действительности. История полна ошибок; это значит, что если все в ней было необходимо при данном развитии интеллекта тех, кому приходилось преодолевать трудности или находить решение вставшей на их пути проблемы и т. 'п., если все имело в истории достаточные основания, то не все являлось разумным в том значении, какое придают этому слову оптимисты, занимающиеся отвлеченными рассуждениями. Причины, определяющие общественные изменения, т. е. изменившиеся экономические условия, в конечном итоге заставляют находить, подчас очень окольными путями, соответствующие правовые формы, подходящие политические порядки и более или менее приемлемые средства социального приспособления. Однако не следует думать, что инстинктивная мудрость мыслящего животного проявлялась или проявляется sie et simpliciter (непосредственно), в пол-пом и ясном понимании всех положений и что нам остается лишь упрощенно из состояния экономики дедуктивным путем выводить все остальное. Невежество, которое тоже может быть в свою очередь объяснено, является одной из важных причин того, почему историческое развитие направлялось по тому пли иному пути. К невежеству нужно добавить грубые животные инстинкты, еще далеко не вполне побежденные, а также страсти, несправедливости и различные формы нравственной испорченности; все они были и продолжают быть необходимым продуктом общества, организованного таким образом, что господство человека над человеком является неизбежным; от этого господства неотделимы, как в прошлом, так и теперь, ложь, лицемерие, наглость и подлость. Не превращаясь в утопистов, лишь в силу того, что мы являемся последователями критического коммунизма, мы в состоянии предвидеть и действительно предвидим наступление в будущем такого общественного строя, который, развившись из современного общества, более того — из его противоположностей, в силу имманентных законов исторического движения завершится ассоциацией, свободной от классовых противоречий. Этой ассоциации будет свойственно регулирование общественного производства, которое освободит жизнь от господства слепой случайности, до сих пор проявлявшейся в истории в виде многообразного сплетения непредвиденных событий и происшествий. Но это дело будущего, а не настоящего или прошлого. Если же мы намереваемся проникнуть в исторические события, развивавшиеся до нашего времени, приняв, как мы это и делаем, за руководящую нить изменение форм лежащей в основе общества экономической структуры, включая самый простой показатель — изменение орудий производства, нам следует полностью осознать все трудности задачи, которую мы ставим перед собой, ибо речь идет уже не о том, чтобы просто созерцать течение событий, а о величайшем усилии мысли, направленной на то, чтобы разобраться в сложной и многообразной картине, данной нам непосредственным опытом, с целью свести его элементы в генетический ряд. По этой именно причине я утверждал, что и нам, если мы занимаемся каким-либо конкретным историческим исследованием, необходимо принять за его исходный пункт те группы фактов, кажущихся с первого взгляда изолированными друг от друга, то пестрое сплетение событий, одним словом, то эмпирическое изучение истории, которое породило веру в факторы, позднее превратившуюся в полудоктрину.

Эти реальные трудности невозможно преодолеть с помощью гипотезы о так называемом социальном организме, носящей в некоторой степени метафорический характер, нередко допускающей двусмысленное толкование и обладающей в конечном счете лишь ценностью аналогии. Но человеческой мысли необходимо было пройти и через эту гипотезу, вскоре выродившуюся в обыкновенную вульгарную фразеологию. Объясняется это тем обстоятельством, что сравнение общества с организмом приближает нас к пониманию исторического движения как движения, порождаемого имманентными законами самого общества, и таким образом исключает свободную волю, все трансцендентное и иррациональное. Однако этим значение данной метафоры и ограничивается; только специальное критическое исследование исторических фактов и явлений, принимающее во внимание все условия и обстоятельства их развития, является единственным источником того конкретного позитивного знания, которое необходимо для полного развития экономического материализма.

Идеи не падают с неба; ничто не приходит к нам во сне.

Изменение в методах мышления, породившее недавно то историческое учение, которое составляет в данном труде объект нашего предварительного исследования и истолкования, происходило постепенно — сначала медленно, а позднее со все возрастающей быстротой — именно в тот период истории человечества, когда имели место великие политико-экономические революции, т. е. в ту эпоху, которая, если рассматривать ее с точки зрения политических форм, называется либеральной, но если рассматривать ее внутреннюю сущность, является вследствие господства капитала над пролетарской массой эпохой анархического производства. Перемены в сфере общественных идей, вплоть до создания новых методов мышления, совершались шаг за шагом, отражая опыт новой жизни. Подобно тому как последняя постепенно, в ходе революций XVIII—XIX веков сбрасывала с себя мифические, мистические и религиозные оболочки, по мере того, как она приходила к практическому ясному познанию своих непосредственных и прямых условий, точно также человеческая мысль, теоретически обобщающая эту жизнь, в свою очередь освобождалась от теологических и метафизических гипотез и в конце концов пришла к следующему прозаическому требованию: при объяснении истории необходимо ограничиваться изучением объективно существующей связи между определяющими условиями п определяемыми ими следствиями. Материалистическая концепция знаменует собой вершину этого нового направления в исследовании историко-социальных законов развития, ибо она является не частным случаем общей социологии или общей философии государства, права и истории, а учением, которое рассеивает все сомнения и неясности, присущие другим формам философского размышления над историей человечества, и кладет начало полному ее объяснению.

Вот почему легко — в особенности таким образом, как это делали некоторые вульгарные горе-критики — находить предшественников Маркса и Энгельса, первыми установивших основы данного учения. Разве кому-либо из их последователей, даже наиболее строго придерживающихся их взглядов, приходило когда-либо в голову выдавать этих мыслителей за чудотворцев? Более того, если кому-либо желательно заняться выяснением предпосылок возникновения учения Маркса и Энгельса, ему придется обратиться не только к тем, кого называют предтечами социализма, включая Сен-Симона и более ранних социалистов-утопистов, к философам, в особенности к Гегелю, и к экономистам, показавшим анатомию общества, производящего товары,— ему придется добраться до самого образования современного общества и тогда торжественно заявить, что теория — это воспроизведение вещей, которые она объясняет.

Ибо в действительности подлинными предтечами нового учения явились события новой истории, которая столь отчетливо и открыто обнаружила свою сущность с того времени, когда в Англии произошла в конце XVIII столетия великая промышленная революция, а во Франции — известный всем великий социальный переворот. Позднее эти события повторялись mutatis mutandis (с соответствующими изменениями) в различных вариантах и не в столь резких формах во всем цивилизованном мире. В самом деле, что же в сущности представляет собой мысль, как не сознательное и систематизирующее дополнение опыта, и что же представляет собой опыт, как не отражение и не интеллектуальную переработку явлений и процессов, которые возникают и развиваются или вне нашей воли, или как результат нашей деятельности, и что такое, наконец, гений, как не обособленная, последовательная и заостренная форма той мысли, которая рождается на основании опыта в умах многих людей одной и той же эпохи, но у большинства из них остается фрагментарной, неполной, неясной, колеблющейся и частичной?

* * *

Идеи не падают с неба. Более того, подобно любому другому продукту человеческой деятельности, они формируются при определенных обстоятельствах, в такое время, когда в достаточной мере созрели условия для их появления, под влиянием известных потребностей и как результат многократных попыток удовлетворить эти потребности, а также вследствие открытия тех или иных приемов доказательств, служащих как бы орудиями, с помощью которых вырабатываются идеи. Ведь и идеи предполагают наличие известных социальных условий и обладают своей техникой: даже мысль является формой труда. Отрывать то и другое, т. е. мысль и идеи, от условий и среды, в которых они зародились и получили свое развитие,— это значит исказить их природу и значение.

Задача моего первого очерка сводилась к тому, чтобы показать, как материалистическое понимание истории родилось именно в данных условиях, т. е. не как личное и допускающее критику мнение двух писателей, а как новое завоевание мысли, которое является неизменным следствием процесса зарождения нового мира, т. е. пролетарской революции. Иными словами, новые исторические обстоятельства получили свое дополнение в соответствующем орудии мысли.

Вообразить себе ныне, что этот продукт интеллектуальной деятельности мог бы появиться на свет в любое время и в любом месте, было бы равносильным принятию в своих научных изысканиях абсурда за норму. Произвольно переносить идеи с той исторической почвы и из тех исторических условий, в которых они зародились, на какую-либо другую почву — это все равно, что брать за основу своих рассуждений нечто попросту иррациональное. Почему бы в таком случае не предположить, что античный город, в котором возникло греческое искусство и наука, а также римское право, мог бы, сохраняя свой характер рабовладельческой демократии, в то же самое время создать и развить все условия, необходимые для современной техники? Почему бы не вообразить себе, что средневековый ремесленный цех, сохраняя свою неподвижную и застывшую структуру, свою сущность, мог бы приступить к завоеванию мирового рынка при отсутствии условий для ничем не ограниченной конкуренции, которые в действительности начали складываться как раз с разрушением и гибелью цеха? Почему бы не предположить, что феодальное поместье могло бы, сохраняя свой феодальный характер, превратиться в предприятие, производящее исключительно товары? Почему же Микеле ди Ландо не должен был бы тогда написать Манифест Коммунистической партии? Почему бы не допустить тогда, что открытия современной науки могли бы быть плодом мышления людей любой другой страны и эпохи, т. е. появиться раньше, чем определенные условия породили бы определенные потребности, и для их удовлетворения пришлось прибегнуть к помощи накопленного опыта?

Наше учение имеет своей предпосылкой широкое, целеустремленное и непрерывное развитие современной техники, а вместе с ней общества, производящего товары в антагонистической обстановке конкуренции, общества, необходимым условием становления и дальнейшего существования которого является накопление капитала в форме частной собственности, общества, которое непрестанно производит и воспроизводит пролетариат и вынуждено, для того чтобы поддержать свое существование, беспрерывно революционизировать свои орудия, а также государство и его правовой аппарат. Это общество, обнажившее в силу самих законов своего движения свое собственное внутреннее строение, порождает в виде противодействия материалистическую концепцию. Подобно тому как оно породило социализм, т. е. свое практическое отрицание, оно вызвало появление на свет нового исторического учения, представляющего собой теоретическое отрицание этого общества. Если история — не произвольный, а необходимый и естественный продукт деятельности людей именно потому, что они развиваются, а их развитие зависит от общественного опыта, последний же создается постольку, поскольку люди совершенствуют труд и накопляют и сохраняют его продукты и результаты,— если дело обстоит именно так, то та фаза исторического развития, на которой мы в настоящее время находимся, не может быть последней и окончательной, а свойственные ей внутренние противоречия составляют силу, вызывающую к жизни новые условия. Вот каким образом период великих экономических и политических революций XVIII—XIX веков сформировал в умах людей следующие две концепции: представление о том, что процесс исторического развития является имманентным и непрерывным, и материалистическое учение, которое является по существу объективной теорией социальных революций.