Чтение онлайн

Теперь сравнительно легко будет уяснить себе, каким образом право было возведено в степень решающего общественного фактора, а тем самым — прямо или косвенно — и фактора исторического.

Следует прежде всего припомнить, как сложилась та философская концепция общего права, на которой основывается главным образом теория, рассматривающая историю как процесс, всецело зависящий от развития законодательства как такового.

* * *

Наряду с рано начавшимся распадом феодального общества в некоторых частях Центральной и Северной Италии и одновременно с возникновением коммун, представлявших собой республики ремесленников и купцов, объединенных в гильдии и цехи, имела место рецепция римского права. Оно расцвело новым цветом в университетах, и, поскольку это право было возрождено в противовес варварским правдам [76] и в значительной мере в противовес каноническому праву [77] , оно отражало, несомненно, форму мышления, более соответствовавшую потребностям буржуазии, которая начинала в то время развиваться.

И действительно: в отличие от партикуляризма, прав, отражавших либо обычаи варварских народов, либо сословные привилегии, либо льготы, дарованные папами и императорами, римское право, казалось, обладало универсальностью писаного разума. Разве не рассматривало оно человеческую личность в ее самых абстрактных и общих отношениях, поскольку какой-нибудь Тит мог брать на себя обязательства и налагать их на других, мог продавать и покупать, уступать, дарить и т.д.? Таким образом, хотя римское право в своей последней редакции и было разработано раболепными юристами по приказу императоров, оно все же являло собой в условиях упадка средневековых учреждений революционную силу и в качестве таковой означало большой сдвиг. Право это, отличавшееся такой универсальностью, что оно давало в руки средства для ниспровержения варварских правд, несомненно, в большей степени соответствовало человеческой натуре, в сплу же своего противодействия частным правам и привилегиям оно носило характер естественного права.

Как возникла идеология естественного права — общеизвестно. Своего наивысшего расцвета эта идеология достигла в XVII и XVIII столетиях, но еще задолго до того подготовлялась юриспруденцией, которая положила в ее основу римское право, либо принимая, либо приспосабливая, либо по-своему истолковывая его.

В формировании идеологии естественного права сыграл свою роль п другой элемент, а именно: греческая философия последующих эпох. Греки, сумевшие изобрести те конкретные формы мышления, каковыми являются науки, не создали, как известно, исходя из своих многочисленных местных законов, такой дисциплины, которая соответствовала бы тому, что мы именуем юриспруденцией. Зато благодаря быстрому прогрессу абстрактного мышления, обусловленному развитием демократических республик, им удалось много раньше других начать весьма смелые изыскания в области логики, риторики и педагогики касательно природы права, государства, закона, наказания; вот почему мы находим в их философии зачаточные формы всех последующих дискуссий. Однако лишь много позднее, а именно, в эпоху эллинизма, когда рамки жизни греков настолько расширились, что смогли слиться с рамками жизни цивилизованного мира,— в условиях этой космополитической среды, испытывавшей потребность найти в каждом человеке человека, возник рационализм права, или естественное право, в той форме, которую придала ему философия стоиков. Этот рационализм греков, отдельные формальные элементы которого уже были использованы при логической кодификации римского права, вновь появился в XVII веке в учении опять-таки о естественном праве.

Таким образом, идеология, которая послужила орудием критики и инструментом для придания правовой формы экономическому устройству современного общества, проистекает из различных источников.

По сути же, эта правовая идеология отражает в борьбе за право и против права революционный период буржуазного мышления. И, хотя в самом начале она основывалась — в плане теоретическом — на возврате к традициям античной философии и на обобщении римской юриспруденции, во всем остальном и по характеру своего естественного развития идеология эта является поистине новой и современной.

Что касается римского права, то, хотя оно и было обобщено современной философской школой, внесшей в него известные поправки, все же оно по-прежнему оставалось собранием частных случаев, которые не былп выведены дедуктивным путем на основе определенной, заранее выработанной системы и не были предварительно классифицированы законодателем, обладающим умением систематизировать. Наряду с этим рационализм стоиков и их современников и последователей носил характер чисто созерцательный и не породил вокруг себя революционного движения. Меж тем идеология естественного права, получившая в последнее время название философии права, была построена на определенной системе; она исходила всегда из общих теоретических положений и отличалась, кроме того, воинственным и полемическим духом, вступая даже в борьбу с ортодоксальностью, нетерпимостью, привилегиями, сословиями; она боролась, иными словами, за свободы, составляющие ныне основы современного общества.

В условиях существования этой идеологии, служившей орудием борьбы, впервые в конкретной и предельно ясной форме зародилась мысль, что существует право, составляющее одно целое с разумом. А те права, против которых велась борьба, представлялись как отклонение, как регресс, как заблуждение.

Вера в рациональное право породила слепую веру в силу законодателя, которая обрела столь фанатичный характер в критические моменты Великой французской революции.

Отсюда и убеждение, что общество, все целиком, должно быть подчинено одному праву, равному для всех, построенному на определенной системе, логике и последовательности. Отсюда же и убеждение, что право обеспечивает всем юридическое равноправие, возможность заключать сделки любого характера и свободу. Отсюда вытекает все остальное. С торжеством истинного нрава должен восторжествовать, мол, и разум, и тогда общество, управляемое единым для всех правом, будет являть' собой совершенное общество!

Излишне говорить о том, какие заблуждения лежали в основе таких тенденций. К чему должно было привести подобное универсальное освобождение человека, мы уже знаем. Однако что много важнее в данном случае — это то, что все эти убеждения строились на такой концепции права, по которой последнее рассматривалось в полном отрыве от порождавших его причин. Так, разум, к которому призывали указанные идеологи, сводился к тому, чтобы освободить труд, ассоциацию, торговлю, политические формы и сознание от всех ограничений и от всех препятствий, служивших помехой свободной конкуренции. Я уже рассказал в одной из глав, какой поучительный опыт мы можем извлечь в этом отношении из великой революции прошлого века. И если в наши дни найдутся еще люди, которые будут настойчиво доказывать, что рациональное право доминирует в истории, что это право, иначе говоря, является, мол, фактором, а не простым фактом в процессе исторического развития, то это будет свидетельствовать о том, что они живут вне нашего времени и не поняли, что либеральная и эгалитарная кодификация фактически знаменовала собой конец всей этой школы естественного права.

* * *

Различными путями удалось в наш век (т. е. в XIX век.— Ред.) превратить право из вещи рациональной в вещь фактическую, а тем самым в вещь, соответствующую определенным социальным условиям.

Следует учесть прежде всего, что интерес к истории, приобретя более широкий и глубокий характер, побудил научную мысль признать, что для понимания происхождения права недостаточно было считать его источником лишь разум, ни ограничиваться анализом одного только римского права. Так, вновь стали в почете — я имею в виду в плане теоретическом — варварские правды, нравы и обычаи тех народов и обществ, к которым рационалисты относились с таким презрением. Это был единственно верный путь, ибо только на основе изучения древнейших форм можно было найти ключ к пониманию того, как складывались новейшие формы.

Кодифицированное римское право представляет собой достаточно современную форму. Та личность, которую это право предусматривает в качестве универсального субъекта, является продуктом позднейших времен, когда над космополитизмом общественных отношений довлела военно-бюрократическая структура. В том мире, где утвердился писаный разум, не оставалось и следа непринужденности народной жизни, не было больше демократии. Между тем это же самое право, прежде чем достичь подобной кристаллизации, появилось на свет и получило свое развитие, и если изучать его в свете его истоков и развития, в особенности если применить при этом сравнительный метод, то во многих отношениях оно покажется схожим с институтами тех обществ и тех народов, которых считали низшими. Таким образом, становилось ясно, что истинной наукой о праве может быть лишь генетическая история самого права.

Однако спрашивается: в то время как на европейском континенте кодификация гражданского права знаменовала собой создание типа и образца буржуазного практического разума, не сохранилось ли в Англии другой самобытной формы права, возникшей из самих условий породившего его общества и получившей развитие сугубо практического характера, без определенной системы и без какого-либо влияния методического рационализма?

Таким образом, существующее в действительности и представляющее определенную ценность право — вещь гораздо более простая и скромная, чем это кажется восторженным ревнителям писаного разума, разума господствующего; им можно, впрочем, простить их заблуждение, поскольку они явились идейными предтечами великой революции. Надо было идеологию заменить историей правовых учреждений. Философия права завершила свое существование вместе с Гегелем; и если найдутся люди, которые захотят возразить мне, ссылаясь на книги, вышедшие в свет после Гегеля, то я отвечу им, что печатные труды профессоров отнюдь не всегда являются показателем прогресса мысли. Так, философия права превращается в философское толкование истории права. А как философия истории привела к экономическому материализму и в каком смысле критический коммунизм является прямой противоположностью гегелевского учения, нет надобности повторять здесь еще раз.

* * *

Такого рода революция, которая кажется революцией в области идей и только, является на деле лишь духовным отражением тех революций, что произошли в практической жизни.

В наш век законодательная деятельность стала подлинным бичом, а господствующий разум правовой идеологии был ниспровергнут парламентами. Противоречия классовых интересов в парламентах вылились в форму партии, а партии выступают за пли против тех или иных прав; вот почему все право представляется либо простым фактом, либо вещью, которую полезно или бесполезно осуществлять.