Чтение онлайн

– И откуда ты песни свои берешь, до самого нутра пробирают?

– Так песни в воздухе табунами носятся, лишь успевай заарканивать!

Князь рязанский улыбнулся, припоминая, как год назад ездил Есеня в Персию за синей птицей. И туда, и обратно, везли его кормчие, завернутым с головой в паруса. Укачивало его, бедолагу, на волне каспийской. Довезли несчастного до железных ворот величественных стен Дербента и, чтобы подопечный больше не мучился, объявили: вот он город твоей мечты – Шираз персидский, земля Саади, Фирдоуси, Омара Хайяма, непревзойденного Хафиза! Твоего ровесника, кстати. Завтра, под сенью древних ширазских стен, ты услышишь его песни… Вечером, кормчие спешно отыскали в придорожной чайхане бродячих певцов-дервишей, объяснили им популярно что к чему. Те поняли. За лишнюю торбу ячменя даже упрямый дербентский осел победно запоет ослом ширазским, а по-царски разукрашенная кляча побежит иноходцем. В конечном счете, получилось почти без обмана. Сам блистательный Саади двадцать лет скитался по белу свету в плаще дервиша, слагая пронзительные газели, пока не обосновался в Ширазе, на родине сладкоголосого Фирдоуси, поражающего слушателей отточенностью словесных сочетаний. Наутро кормчие привели Есеню в крохотную рощицу на окраине Дербента и обозвали ее Кассалой – местом гуляний ширазских жителей, где настоящий народный певец, извлекая рифмы из райских Массальских кущ, спел истомленному дербентской жарой Есене настоящие стихи Хафиза, что

В этот момент на белом коне появился всадник в белом тюрбане, исполнитель роли настоящего правителя Шираза – шаха Шоджи. Услыхал шах крамольную песнь, затопал ногами своего коня и закричал голосом своего прислужника, что не для того он завоевывал Самарканд с Бухарой, чтобы какой-то бродячий певец их раздаривал! И повелел нукерам отхлестать певца плетью и бросить в зиндан на съедение крысам! Народ вздымал к небу руки, моля шаха о снисхождении. Это было блестяще разыгранное представление, и Есеня всему верил! Наивный, малахольный, блаженный! Песни – песнями, но одними ими сыт не будешь. Даже соловьи клюют пищу. Когда дербентское небо усыпали яркие ширазские звезды, ретивые устроители увеселительной программы напоследок подложили Есене на ночь свинью: закутанных с ног до головы двух персидских гурий. Они укатали Есеню так, что наутро он и понять не мог, кто из них Шаганэ, а кто – Энагаш? И в голове не только птицы летали, но и кони били копытами…

Покидая пастбище, Олег Иванович и сам вошел в раж, лихо запев о птичьем трепетанье трав, где бродят песни без призренья и конь без плети седока косил глазами в удивленьи…

Для реализации замыслов князь рязанский призвал конюшенного:

– Собери под свое крыло косарей с лужков стенькиных, канищенских, шиловских, уразинских, вослябинских, у кого коса в руках поет и на замахе по две сажени отмахивает! Поедешь с ними на Мокрую и Сухую Таболу все полезные травы огулом скашивать.

– И тимофеевку – наиполезнейший злак?

– И тимофеевку, и вику с кипреем, и клевер с люцерной – лучшей пищей для лошадей.

– И овсы трогать?

– И овсы.

– Так овсы еще не в зрелости, Ольг Иваныч! – недоумевал главный специалист по заготовке трав.

– Не впрок скашивать, а в ямы, сбрасывать, чтоб трава в гниль пошла, а не в корм лошадям мамаевым. Только ту траву оставлять на корню, от коей у коней животы пучит, из-под хвоста безостановочно хлещет и от бессилия кони падают. На обратном пути перекопать истоки водоемких ключей и отверзить воду на заболоть для наилучшего вида гнилой блевотной болотной воды – изнуренный жаждою конь плохой служитель своему хозяину. Не перепутай – Мокрую Таболу сделать сухой, а Сухую Таболу – мокрой! Чтобы копыта конские пропитались насквозь водой, сделались тяжелыми, пусть кони мамаевы на Сухой Таболе по колено в грязи вязнут…

Спустя час-другой княжье поручение получил Федор Шиловец, предводитель отряда рязанских шлемников:

– За три дня надобно вывести из строя два… нет, три табуна мамаевых лошадей!

– Где? – спросил Шиловец.

– На пастбищах!

– Как?

– Ишь, раскаркался… Я, что ли за тебя думать должен куда правой ногой ступить, куда левой? У тебя что мозги высохли или голова набекрень поставлена?

– Ольг Иваныч, ты не сердись, а поставь мне задачу конкретную. Четко, ясно, доходчиво. В лепешку разобьюсь, наизнанку вывернусь – выполню! А то – пойди туда, не зная куда… – прикинулся дурачком Федор Шиловец. Глаза наивно выпучил. Брови выстроил треугольником, почти равнобедренным. Нос вкривь, ухо вывернуто – доблестные мужские шрамы. А раздеть? Из живота мяса порядочно вырвано, на бедре – след от раны сквозной: с лицевой стороны копье вошло, с обратной – вышло. Но жив! Ибо естество цело.

Князь рязанский кулаки сжал, зубы стиснул – вконец Шиловец распоясался, покажи палец – всю руку откусит, – и хлесть плетью семикрут-ной в тройном оплетье да вдвое сложенной о порог так, что Шиловец, аж, подпрыгнул! Гаркнул:

– Слушай и не переспрашивай! У любой лошади есть три ужаса на земле: гад ползучий, хорь прыгучий, гнусь летающая! Понял?

– Понял! Для меня, Федора Шил овца, любое полевое дело – плевое, если цель конкретно поставлена! Исполню с избытком, в обиде не останешься!

– Ты еще здесь? – скова гаркнул Олег Иванович и полушепотом, доверительно, – прямиком не езжай, осторожничай…

– Напрямик только глупая ворона летает! – оставил за собой последнее слово Федор Шиловец…

– Ну, что за народ, – вздохнул Олег Иванович, – объясни, растолкуй, в рот положи… – и уехал, не ведая, что народу в радость подольше пообщаться со своим князем запросто. Чтобы потом рассказывать, как ручкался с ним хозяин земли рязанской. Так что, держи князь ухо востро и голову гордо…

Вечером, но засветло, подъехал князь рязанский к месту емелиного обитания. Среди мещерского заболотья еле-еле отыскал избушку на курьих ножках, держащуюся на плаву за счет уравновешивания низких и высоких температур земли, воздуха и воды. По объяснению емелиному.

Ко входу-выходу вела лестница в одно бревно неохватное со ступенями-вырубками. Просто до гениальности, на то и голова к телу придаде-на. Олег Иванович кулаками стучал в дверь, ногами бил, а емелино жилье лишь слегка покачивало в зыбуне, как дитя в зыбке, на слое торфяной земли толщиной с шесть домов, поставленных друг на друга. Князь рязанский почти не злился, зная емелины причуды чуть не с пеленок. Чего обижаться на братца люлечного?

Вместе в одной колыбели качались, от одной козы молоко пили и оба выросли закоренелыми упрямцами. Только Ольг Иваныч был княжьего вырода, а Емеля – от приблудного лица, удалого молодца…

Наконец, Олег Рязанский вспомнил слово заветное. Из трех букв с прицепом. Произнес выразительно, дверь сама собой отворилась и появился Емеля. Слегка заспанный. С печи слез. Время, хоть не позднее, но не в бремя хозяину: поспит-поест-поработает, назавтра за то же самое возьмется. Так и течет жизнь размеренно. Не как раньше. Отбегался, отплавался по краям дальним. Волгу-матушку три раза туда-сюда измеривал. С разными результатами. Кормчие посмеивались, дескать, не тем берегом измеритель шел, не той мерной саженью пользовался, не с тем водяным дружбу завел…

Выслушал Емеля мысль княжью о лошадях мамаевых. Одобрил:

– Идею в жизнь воплотить можно, ибо ничего нет в жизни невозможного. А каким способом – надо подумать.

– Сколько времени, час, два? До ночи?

– Ольг Иваныч, три дня, не менее. Один день – думать, второй день – делать, третий – испытывать.

– Так долго? Да я на второй день взопрею и загнусь от безделья!

– Лучше гнуться, чем переломиться… Я тебе черновые заготовки поручу ладить.

– В таком случае, давай думать вместе, полтора дня сэкономим…

Пока думали, Олег Иванович попутно разглядывал внутреннее убранство емелиного убежища. На стене – часы песочные, вертикальные, из двух воловьих пузырей желчных. На полу – часы водяные, вращательные, двухколесные, с двумя железными емкостями. Над дверью – с боем убойным кукушечьим почище медвежьего рычания. На печной заглушке – тепловые. И солнечные с лунным календарем, в круглом проеме крыши, куда свет проникая, ударяется о полированный медный круг, отражается и, концентрируясь, указует лучом на цифры вокруг дыры в крыше. Удивился тому, что все часы разное время показывают. По объяснению емелиному – для сравнения, время-то не стоит на месте, а движется. С разной скоростью… Время шло, слюдяное оконце померкло, ночь настала. Чтобы лучше думалось, Емеля водрузил на стол осветитель. Корчагу глиняную. Грудастую. Бокастую. С носиком, глазками и прочими излишествами. Сколько поймает света глиняная баба за световой день, столько в темноте и отдаст. После перевертывания на спину.