Олег Рязанский
Шрифт:
– Тише, тише… – пропели часы говорящие. Это проник в невидимую щель комар. Запел песнь торжествующе. Следом проник еще один. Запели в два голоса. В унисон с третьим… Писк комара раздражающе действует на человека, а когда комаров много… Олег Иванович хлещет по ним плетью и мимо! А Емеля-умелец поймал комарика за крыло, обрадовался, воскликнул восторженно:
– Ежели этого бойкого комарика взять за образец, поместить в емкость совместно с другим образцом-собратом, сообразить звукоотражатель, поставить усилитель, упаковать в оболочку и после полудня, когда начинается комариный жор, бросить в середину конского табуна…
– И что будет?
– Концы в воду и пузыри наверх!
Оказывается, идеи роятся в воздухе, остается лишь изловить их!
– Кого дать в подмогу? – обрадованно потер руки компаньон по думам.
– Не беспокойся, Ольг Иваныч, один управлюсь. Любой лишний – лишний…
Вдоль двух правых притоков Дона сосредоточил Мамай почти все табуны конские. Ежедневно объезжал их, считал, пересчитывал, проверял на боеготовность. Поступая в соответствии с одним из наставлений Чингизхана: каждый начальник либо десятка воинов, либо тысячи, обязан держать их всегда наготове, чтобы выступить в бой или поход в любое время: днем, ночью, в жару, в снег, в ливень…
После очередной проверки в ноги Мамаю бросился самый старший табунщик:
– Изрежь меня на куски и брось шакалам! Не досмотрел я, прозевал я – безмозглый навозный ошметок, два табуна тарпанов! После водопоя кони словно взбесились, проломили загородь и с крутого берега на всем скаку бросились в Дон, ломая ноги и ребра!
– Яман! Плохо! Очень плохо! Отвратно! Омерзительно! Куда смотрел бдительный караул?
– Всемилостивый, разве можно остановить ветер? Караул не успел даже раскрутить арканы!
– Без весомой причины кони в Дон не бросаются. Что могло напугать их? Волки?
– Тарпаны – кони почти дикие, они волков не боятся, они волков затаптывают ногами! По моим размышлениям, это проделки урусского лешего! Или двух леших!
– Урусские лешие хозяйничают в лесу, а ближайший лес далеко, очень далеко, на три лошадиных перехода! Думай, табунщик, думай, прикидывай, вспоминай, что могло до такой степени испугать лошадей, что они предпочли броситься в воду?
– Вспомнил! Любой конь боится укуса слепня в холку! Однако, караул обыскал всю округу и не нашел ни овода, ни слепня, ни шершня, ни паута, ни строкача – тигра среди всех кровососущих!
– Посторонние лица были замечены на пастбище?
– Ни одного! Лишь караул и я.
– Якши! Хорошо! Очень хорошо! Превосходно! Замечательно! Что-нибудь необычное караул заметил?
– Заметил, о всемилостивый! Маленькую железную коробочку. В ладони уместится. В подобных коробочках молодые ханши хранят сурьму для подведения глаз и бровей.
– Покажи!
Коробочка оказалась круглой, плоской, с эмалевым покрытием и затейливым тиснением на крышке. Изящная штучная работа.
– Открой! – приказал беклярибек. Ноздри его расширились, и с шумом втянули воздух. В похожих коробочках бродячие дервиши хранили порошок, дающий сладостные ощущения…
Старший табунщик корявым пальцем ковырнул край крышки, она столкнулась и оттуда, изнутри, неистово жужжа, вылетел рой, нет, два роя паутов, оводов, шершней и среди них строкачи – тигры летающие! И Мамай, и табунщик, махая руками, обернулись на конский топот и неистовое ржание! Что это? Пять десятков оседланных лошадей из дежурного конвоя беклярибека галопом мчались в сторону Дона! Через мгновение они бросились с крутого высокого берега в воду и утонули!
Мамай нагнулся купавшей коробочке… Странно, из нее продолжало неистово жужжать, но ни одна летающая гнусь оттуда не вылетела!
Назавтра, другой табунщик приполз к Мамаю на коленях:
– О, горе мне, горе, рваному вонючему бурдюку, набитому ослиным пометом! Убей, но выслушай! Ослеп твой любимый жеребец Айгыр молочной масти и с жемчужными глазами! Всякий знает, что жеребец есть хан своего табуна. Куда скачет он, туда скачет и табун. Следом, без рассуждений. В слепом заблуждении Айгыр поскакал туда, куда смотрели невидяще его жемчужные глаза, достиг обрыва, сорвался, разбился насмерть и вместе с ним табун быстроногих кобылиц! О, горе мне, горе – блевотной отрыжке зловонной гиены…
– Отчего ослеп жеребец, если я велел его беречь пуще своих глаз? Равных ему не сыскать от вод Байкала до Волги!
– О, почтеннейший, Айгыр наелся зверобойной травы, от которой безвозвратно слепнут лошади белой масти.
– Врешь! Ради него я приказал вырвать с корнями весь зверобой с ближних пастбищ!
– О, почтеннейший, я поискал хорошенько и обнаружил…
– Что?
– Торбу с остатками зверобойной травы! Без корней!..
На третий день в ноги Мамаю пал третий табунщик:
– Я – прах у твоих ног! Если оставишь мне жизнь, до самой смерти буду лизать тебе ноги вместо собаки!
– Говори!
– В двух табунах охромела каждая третья лошадь!
– И никого из посторонних на пастбище, разумеется, не было?
– Почему не было? Было. Проходило мимо лицо урусское с хромоногой лошадью в поводу, ну, мы и разговорились…
– И о чем же ты, потомок великого мангытского племени, вел разговор с потомком хромоногого урус-князя Ярослава?
– Сначала о переломной поре меж лета и осени, потом о переломном часе между днем и ночью. Если в этот межевой час звезды сверкают ярко, значит, к хорошей погоде, если тусклые – к плохой; звезды мигающе – к ветру западному, мерцающе – к восточному, пылающие звезды – к радости, падающие – к беде, если не успеть загадать сокровенное желание. Урусский человек не успел, огорчился и решил: чем с плачем жить – лучше умереть с песней! И запел… Долго пел. Громко. На всю степь!
– И о чем пел?
– О молодецком коне урусского богатыря-удальца Ильи Муромца, в росе купаного, зарей обсушеного, что бежал-летел то ясным соколом, то зверем лютым, то змеем огненнокрылым… А потом спел и я. Проникновенно. Громко. Чтоб вся степь слышала!
– О чем?
– О необыкновенном коне Чингизхана. На нем повелитель вселенной отправил к подводным духам Байкала великого шамана Кокачу узнать о тайнах жизни и о бессмертии… После чего урус спел о коне другого урус-батыра Добрыни. Конь его, якобы, за один скок любые реки перемахивал, хоть Дон, хоть Днепр, хоть Волгу… А я в ответ спел еще громче, еще проникновенней о крылатых конях драконовой породы, у которых вместо пота выступала кровь! За одного из них, обитающих в небесных горах Тяныианя, китайский царь предлагал Чингизхану коня, сделанного из чистого золота. В натуральную величину. Механического. Ушами прядет, глазами смотрит, хвостом вертит… Взамен урус спел о златогривом коне Микулы Селяниновича: из-под его копыт летят стрелы семихвостые, семикрылые. Затрепещет конь гривою – листья с деревьев сыпятся, махнет хвостом – лес валится, а как дохнет пламенем из ноздрей… Тогда я во весь голос спел о Байчубаре, чубаром коне батыра Алпамыша! От скока его скакуна – в горах гром гремит, камни сыпятся из-под копыт, ибо, как сказал Чингизхан – настоящий боевой конь лишь тот, что хорошо идет и откормленным, и в полтеле, и натощак, и хромоногим!
– А урус не спел, отчего охромела его лошадь?
– Спел. Будто бы расплодился сверх меры некий зверек, на мыша очень похожий, но с хвостом необычайно чувствительным. Если конь нечаянно заденет его нежный хвост, зверек свирепеет и кусает коня в лодыжку зубами острее хорасанской сабли!
– Запомни, недоношенный потомок мангытского племени, хорь кусает коня не в ногу, а в ухо! И не на пастбище, а в конюшне!
Настоящий боевой конь никогда не позволит укусить себя ни в ногу, ни в ухо! Где этот всезнающий громкопоющий урус? Немедленно приволоки его ко мне на аркане!