Чтение онлайн

— Швартуйся к столу, Серега, — пригласил гостя Андрей.

Сергей повесил на гвоздь бушлатик и шапку, на которую почему-то хмурясь посматривал бородатый гость Калитаевых, потом достал из кармана тужурки небольшой сверточек, похожий на книгу в газетной обертке, и подошел к столу.

— Показывай, чего там изобразил, — сказал Андрей, взяв из рук Сергея сверток. — Опять, наверное, букетики-цветочки…

— Отдай, — требовательно сказала Катя и протянула руку к свертку.

Но Андрей, не обращая внимания на сестру, явно подзадоривая ее, разворачивал сверток. В нем был альбомчик с жесткой обложкой из голубого картона с наклеенными аляповатыми розами — безвкусное литографированное творение неведомого ремесленника. Медленно перелистывал Андрей альбом, разглядывая не первый раз наивные рисунки, стихотворные и прозаические посвящения подруг и друзей, отгибал уголки листов с «секретами», которые таили в себе одни и те же ребяческие остроты, вроде: «Кто читал секрет без спроса, тот останется без носа». Сергею Катя давала свой альбом несколько раз: он умел рисовать грустные картинки: одинокая избушка с желтеньким оконцем, неестественно красное закатное небо, синий вечерний снег и черный ствол кедра. Печальное звучанье рисунков, видимо, нравилось хозяйке альбомчика. Однажды Андрей жестоко раскритиковал Сергея за отсутствие выдумки, и тот стал рисовать цветы, старательно копируя их со старых почтовых открыток. Цветы и вовсе не понравились Андрею. Он доказывал, что краски подобраны неправильно, что настоящие цветы гораздо привлекательней и ярче и что уж если берется человек рисовать, то пусть рисует не с чужих картинок, а пойдет в поле, в лес и смотрит все в натуре. Попадало за увлечение альбомом и Кате. «Это ж чистое мещанство. Гимназистки выдумали, кисейные барышни», — издевался Андрей. «Ну и пусть. А все равно — память о друзьях», — спорила Катя.

На этот раз Андрей увидел в альбоме необычный рисунок. Сергей впервые изобразил человека. Молодой смуглолицый парень с черной смоляной шевелюрой, с радостными глазами держал высоко поднятый в руке пылающий комочек, от которого падал неправдоподобно яркий свет вокруг.

— Интересно. А как же он такой огонь в руке держит? — посмеиваясь спросил Андрей.

— Это — сказка. В сказке все можно. Сердце свое держит. Это я у Горького прочитал. Данко…

— Интересно. Ты мне принеси эту книжку, — уже без насмешек сказал Андрей.

Семен не отрывая глаз смотрел на диковинного цыганистого парня, освещающего дорогу в лесу собственным горящим сердцем. Вот бы почитать! До чего ж, наверное, замечательная сказка!.. «Идем!» — крикнул Данко, — прочитал Семен подпись под рисунком, — и бросился вперед на свое место, высоко держа горящее сердце и освещая им путь людям. Семен вспомнил, что у Поли среди книжек была одна книга Максима Горького, но он так и не прочитал ее. И при воспоминании о Поле снова затосковал по Бакарасевке.

Сергей с виду был очень похож на одного деревенского Сенькиного дружка: волосы торчком, нос немного толстоват, вздернут и украшен веселыми конопушками. А брови держит все время приподняв, сжимая ими кожу на лбу в складки. И оттого кажется, будто парню все в диковинку. Семену Сергей понравился: лицо у парня было откровенное, без хитрецы, не злое — это потому, что рот добродушный, не кривящийся в ехидной улыбочке. Вот только шея тонковата, да и вообще кость мелкая, слабая. «Из служащих», — определил Семен, и ему почему-то стало вдруг жаль парня за его худобу и как-то неловко за свое крутое, мускулистое тело, которого хватило бы на двоих таких Серег.

Семен снова стал прислушиваться к разговору взрослых. Незаметно для самого себя он уловил одну особенность в разговоре: Федос все время говорил «я»: я решил, я поехал, я работаю. А Егор, даже когда говорил только о себе, говорил «мы». И это широкое слово, вмещавшее в себе многих людей, вместе с которыми жил и работал Егор, очень нравилось Семену. Вот и Яким тоже любил говорить «мы». Когда Семен слышал это слово, ему казалось, что говорят и о нем, Семене, и его не забывают, и он имеет касательство к рассказываемому. А вот отец в разговоре ни разу даже не упомянул Семена, будто его тут и не было.

И когда все было переговорено, помянуты наиболее интересные события в жизни обоих, когда Федос и Ганнушка вспомнили о своем путешествии на «Петербурге» (они приехали сюда на одном и том же пароходе) и к обоюдному удовольствию установили, что являются земляками, с Черниговщины, — тогда Федос обратился к Егору с самым главным, из-за чего, собственно говоря, и пришел сюда:

— Не присоветуешь ли, Егорий, как бы на Камчатку наладиться?

— А зачем тебе на Камчатку? Туда людей хватит. А у нас на заводе — большой недобор.

Федос долго, по-крестьянски осторожно и неторопливо обмозговывал предложение Егора, примерял, прикидывал и приценивался. Он выспросил дотошно, как выспрашивал недавно у бакарасевских поездных бородачей, все, что могло его интересовать. Условия устраивали. Плохо было с жильем. Но Егор обещал познакомить Федоса с одной работницей, которая может на первое время сдать угол. «А там, глядишь, мы тебе нэпманскую комнату предоставим, сейчас по городу идет уплотнение буржуйчиков».

После долгих колебаний Федос согласился, не открывая, однако, своих замыслов насчет Камчатки: устраиваясь временно на заводе, он все-таки надеялся завербоваться потом на рыбалки.

Семен обрадовался тому, что они остаются во Владивостоке: не так уж далеко от родного дома. К тому же повстречались хорошие люди, а если придется работать с Егором или Андреем, то лучшего и желать нельзя.

А на другой половине стола, где сидела молодежь, тоже шел серьезный разговор Андрея с Сергеем.

— Долго еще тебя уговаривать? — грубовато распекал Андрей Сергея. — Если дрейфишь, так прямо и скажи. А если не боишься железа, — давай как договаривались.

Андрей, хотя он был года на четыре старше Сергея, давно сдружился с внуком старого штурмана Изместьева. «Знаешь, хотя ты из этих самых чистеньких, но парень свой. И дед твой человек правильный. Отец вот только не удался, да и вас бросил». Сергей, впрочем, мало знал своего отца — корабельного инженера Леонида Алексеевича Изместьева: он давно ушел из дому и жил с новой семьей.

Сергей сказал, что он завтра же оставляет работу разносчика газет и отправится в отдел кадров Дальзавода поступать в подручные электросварщика.

— Давно бы так! — похвалил Андрей приятеля.

Со стола убрали, и Катя, разложив тетради и книги, принялась за уроки. Федос, увидя бумагу и чернила, сказал Семену:

— А ну, сообрази письмецо домой. Пусть ответят на Егоров адрес. Про пожар в первую очередь пускай отпишут.

Семен попросил у Кати листок из тетрадки, достал из кармана огрызок химического карандаша и, наслюнявив его, принялся сочинять весточку в родную Бакарасевку. Он написал вверху, у самого края, сберегая место: «Письмо от известных вам Федоса Игнатьевича и Семена Федосовича. Пущено из Владивостока…» Неожиданно карандашик сломался. Тогда Катя принесла Семену ручку.

Семен ерошил волосы и отирал рукавом вспотевшее лицо. Макнув перо в чернильницу, он подолгу размахивал им над бумагой, словно хотел заштриховать ее частыми чернильными линиями. Теперь наступила очередь Сергея пожалеть Семена: «Грамотенка невелика, сразу видно…»

Под натиском океанского ветра подрязгивало окно — казалось, в него стучится кто-то настойчиво и требовательно, то шлепая снежной ладонью, то бухая кулаком по неплотно пригнанному стеклу. Гудело в печной трубе, гудели провода на уличных столбах, и весь город представлялся огромным и шумным оркестром, которым управлял снежный тайфун.