Чтение онлайн

— Ишь, как весело поет ветрище! — не удержался Егор. — Чует весну, радуется.

Ветер весны проникал в сердца обитателей дома на вершине Орлиного Гнезда. Он словно возвещал о важных и трудных делах, которые предстояло свершить этим людям.

Павел Васильевич Дерябин вслушивался в неистовое гуденье тайфуна. С малых лет боялся Дерябин непонятного, наводящего жуть завыванья ночного ветра. Чувство безотчетного страха в такие часы заставляло его зажигать в комнате свет, будить жену, отнимать у нее сон пустыми разговорами — лишь бы отвлечься, отогнать безрадостные мысли о смерти, которой он боялся с каждым прожитым годом все сильнее и сильнее.

Жена сидела у печки с нескончаемым и бессмысленным своим рукоделием. На столе перед нею стоял берестяной туесок с нитками, потемневший и залоснившийся. Она тоже слушала грохот весенней бури и вздыхала.

— Просто сил нет, — сказала Дерябина. — Как будто над покойником плачут. Ужасно…

Дерябин молча уткнулся в газету и тоже вздохнул. В прихожей раздался нетерпеливый звонок. Пришел сын. «Сейчас начнет петь какую-нибудь гадость, потом станет говорить дерзости матери», — невесело подумал Дерябин, прислушиваясь к нарочито громким, бесцеремонным шагам сына. Вот он умылся на кухне и затопал сюда прямо в грязных охотничьих сапожищах, в которых работал на ремонте шхуны.

напевал с нарочитым надрывцем Юрий.

— Прекрати сейчас же эту мерзкую песню, — брезгливо поморщилась мать.

— И эта не нравится? — притворно удивился Юрий.

И резко протянул руку к хлебнице с горкой китайских пампушек, часто заменявшим Дерябиным хлеб: его не хватало.

Продолговатое обветренное лицо Юрия было до кирпичной красноты обожжено морозом. От деда Юрий унаследовал большеватый, не имеющий определенной формы рот, а от бабки — ее холодные цинково-серые неласковые глаза. Дерябина всегда удручало некрасивое лицо сына: сам-то он — не в пример отцу своему Василию Тихоновичу — был высок, с крупной лобастой головой, сейчас уже основательно облысевшей, по-матерински горбонос, с мужественным очертанием губ и подбородка. Лишь упрятанные под надбровья, как под застрехи, бесцветные глаза с неуловимым взглядом были такие же, как и у покойного Василия Тихоновича.

— Может, дашь чего-нибудь подожрать? — обратился Юрий к матери, снова протянув руку к хлебнице. — Не успел сегодня зайти в обжорку.

— Боже, опять эти ужасные слова! — возмутилась мать.

Красивое даже сейчас лицо ее изобразило страдание, впрочем в известной степени наигранное, театральное. В пору своей молодости Дерябина подвизалась на сцене владивостокских кабаре, она считалась самой модной и дорогой шансонеткой, а Дерябин был одним из богатых купцов: у него хватило денег, чтобы приобрести это дорогое украшение. Но, став женой Павла Васильевича, певичка заметно утратила свой шик и лоск, окунувшись в домашние заботы. Она жила тем, что создавала мужу уют, устраивала приемы гостей, мечтала дать отличное образование сыну, отправив его за границу. Но вместо этого Юрию пришлось учиться в единой трудовой школе, где его, к ужасу родителей, пичкали обществоведением, разъясняли законы классовой борьбы и заверяли, что скоро на советской земле не останется ни одного частного предпринимателя.

— До каких пор ты будешь терзать меня этими дикими словами? — раздраженно спросила она.

Юрий с ухмылочкой повел плечами:

— Слова — под стать эпохе. Самые пролетарские.

— Дурак! — угрюмо бросил отец. — Это слова босяков и уголовников. А пролетарии, к твоему сведению, собираются осуществлять культурную революцию. И будут образованнее таких олухов, как ты.

— Вот я и хочу махнуть к пролетариям, чтобы получить образование, — отыскивая взглядом неуловимые глаза отца, сказал Юрий и опять запел с наглинкой в голосе.

— Твои таланты, радуйся, — ядовито поддел жену Дерябин, намекая на ее прошлое.

Назревала обычная ссора, каких за последнее время было много под прочной крышей этого большого, с купеческим размахом построенного дома. Василий Тихонович когда-то мечтал, что в его особняке утвердится могучая династия Дерябиных, основатель которой начал свое миллионное дело с туеска чужих гвоздей. Но уже при жизни Василий Тихонович понял, что никто из родни не вспомнит о нем после смерти: слишком чужие люди были рядом с ним. И даже сейчас, под натиском бури, надвигавшейся на дерябинский дом, члены семьи встречали ее, враждуя между собой. И только при посторонних людях здесь разыгрывались идиллические сценки добропорядочности, любви и кротости.

Угрюмое раздражение росло в душе Дерябина. Особенно подлила масла в огонь сегодняшняя газета, говорившая о будущем Камчатки, с которой пора вытеснить последних частников вроде Дерябина. В газете была напечатана статейка бывшего товароведа дерябинской рыболовной фирмы Фрейдмана — робкого, застенчивого человека, от которого Дерябин не услышал и десятка слов за все время его службы. С бухгалтерской дотошностью он подсчитывал, как можно сэкономить на импорте четыре миллиона валюты, если не ввозить из Японии некоторые рыболовные снасти. Автор возмущался тем, что в Японии закуплено огромное количество рогожи, хотя вятская рогожа и дешевле, и лучше и ее, как утверждал автор, хватило бы не только для нужды рыбной промышленности, но еще бы остался подходящий кусок на рогожное знамя для любителей разорительных заграничных покупок.

«Ну и времена! — швырнул газету Дерябин. — Товаровед в роли радетеля за государственные интересы!.. Собственный сын словно квартирант в родном доме — чужой, циничный, безжалостный… Наступление на последних частников…»

«Частник-несчастник», — так сострил однажды Юрий, когда дерябинской фирме пришло очередное извещение о повышении налогов.

— Скоро частникам на Камчатке придется «со святыми упокой» петь, — усмехнулся Юрий, просмотрев отброшенную отцом газету.

— Не твоего ума дело! — разозлился Павел Васильевич.

— Почему же, — спокойно возразил Юрий. — Я ведь тоже газеты читаю. И кое-что уже смекнул своим умом.

— Меня не интересуют твои мысли, — грубовато оборвал сына Дерябин. — Расскажи лучше, как обстоит дело с «Миражем»?

— Гроб. И — гнилой. Съел грибок почти половину шпангоутов. Отодрали сегодня в одну доску обшивку по всему корпусу — кругом труха. Техник сказал, надо менять сгнившие. По-моему, выбросить это корыто будет больше выгоды.

Дерябин слушал насупившись, постукивая пальцами по столу. В душе он проклинал сейчас японскую фирму, продавшую ему гнилую шхуну. С такими трудностями досталась Дерябину эта посудина, с виду прочная и надежная, с отличными мореходными качествами. Он надеялся использовать ее в предстоящую путину для морского лова и — вот, пожалуйста… «Я понимаю, когда японские заводчики устраивают подобные фокусы с большевиками: плохо ремонтируют, продают катера, которые потом Дальзавод переделывает. Но своих надувать — это подло», — говорил себе Дерябин и все громче и дробнее отбивал пальцами чечеточный ритм по столу.

— Не барабань, ради бога, — попросила Дерябина.

— Мама не любит музыку, — иронически резюмировал Юрий. И вернулся к разговору о «Мираже»: — Снаружи кораблик покрашен как картинка. Лаку японцы не пожалели. А вот соли между обшивкой, чтобы уберечь от гнили, не насыпали.

«Мог бы ведь выйти хороший помощник отцу», — думал Дерябин, не без удовлетворения отмечая хозяйственную сметку Юрия. Но делал сын все по настроению, без истинного увлечения делом. На ремонте «Миража» Юрий работал как простой рабочий, отец платил ему, но меньше, чем остальным, и недавно представитель профсоюза потребовал застраховать Юрия наравне с другими ремонтниками. Дерябин запротестовал: «Это мой сын, и уж им-то я могу распоряжаться, как мне будет угодно». Но представитель профсоюза, не обращая внимания на доводы владельца шхуны, доказывал, что если человек работает по найму, то все должно быть оформлено по закону.