Чтение онлайн

Чтобы понять другие течения философской мысли XX века, уместно вспомнить эпоху Нового времени с ее культом разума и светлыми надеждами на разумное «всечеловеческое будущее», опирающееся на познанные законы природы, высокую индустрию и, что было самым главным, нового человека, который сознательно перестроит себя на разумных основаниях. Гегель своей философией абсолютного идеализма пропел настоящий гимн человеческому разуму, а Маркс развернул грандиозную картину будущей человеческой цивилизации – всемирного коммунистического общества, которое от каждого потребует по способностям, а воздаст – по потребностям!

Но социальная реальность XX столетия (будь то Запад или Россия) проявила такие стороны, словно люди вообще лишились разума: мировые, межнациональные и гражданские войны, достигнутая невиданная мощь орудий смерти, измельчание духовных ценностей, культ приобретательства, культ материально-чувственного. Философы двадцатого столетия не оправдывали подобную человеческую деградацию, превращение «гомо сапиенса» в цивилизованного дикаря, но стремились, каждый по-своему, понять это. Отсюда и то многообразие имен философов, развиваемых ими концепций, жемчужин философской мысли – как и самых обычных «плевел», долговременность или, наоборот, кратковременность сияния очередной философской «звезды». Но все философы XX века невольно затрагивали наиболее общезначимое, ценное для всех: Бога, социальные отношения, человеческую духовность, разум.

Развитие философской мысли Запада первой половины столетия прошло под знаком знаменитого афоризма Ф. Ницше «Бог умер!». Его не следует понимать дословно: просто Ницше в афористической форме передал состояние духовной атмосферы в Европе конца XIX столетия, с которым Европа вошла в двадцатое: стали набирать силу эсхатологические представления (ожидания конца света, боязнь межпланетных потрясений и т.п., что наблюдалось совсем недавно при очередной смене календарных столетий). Вместо традиционных религий стали появляться многочисленные секты и новые пророки (между прочим, сам Ницше, проведший последние годы в психиатрической клинике, был причислен к пророкам XX века, но не религиозными фанатиками, а рьяными «ницшеанцами», которые стремились сделать ницшеанство доминирующей философией Европейского континента).

Но отмахнуться от «ницшеанства» не удалось. Годы господства фашизма в Германии способствовали подъему на пьедестал философии Ницше за её центральную идею: историей движет воля к власти, сконцентрированная в исключительных личностях. Слабый уступает дорогу сильному. Самый лучший цвет – это цвет крови. «Белокурая бестия» – человек будущего. Современный человек, как находил Ницше, представляет из себя «полушимпанзе». Подобные идеи вошли в арсенал идеологов-расистов нацистской Германии. Ими восхищался «придворный» философ-мистик Хаусгофер.

Сегодня самые реакционные стороны философии Ницше канули в Лету, но его бессмертный афоризм остался. В нем верно схвачен дух эпохи, когда разрушалась иерархия складывавшихся веками ценностей, человечество словно откатилось в своем развитии на тысячелетия назад и вновь стало отыскивать основы человеческого существования, отличаясь от умершей архаики только своим промышленным потенциалом и орудиями смерти.

Духовные брожения в Европе рубежа XIX–XX столетий, невиданная до того времени гонка вооружений и «игры мускулами» в ожидании предстоящего передела мира заставляли думающую интеллигенцию, философские круги искать объединительные идеи, которые могли бы отрезвить затуманенное сознание общества, повернуть его к утраченным человеческим ценностям, в том числе и философским. Восстанавливаются «старые» философские авторитеты и теории, но со скидкой на «разницу во времени». Так появляются неогегельянство, неокантианство, неопозитивизм, при этом последнее направление оказалось наиболее исторически стойким, поскольку его «подпитывает» развернувшаяся в начале XX века «революция» в естествознании, продолжающаяся и сегодня. Если основатель позитивизма Конт объявил о конце философии и необходимости её замены «положительным» знанием, то неопозитивисты объявили о необходимости создания новой философии, именно философии самой науки, поскольку отпала необходимость в такой философии, которая пыталась подняться над всеми видами знания, быть «метафизикой».

В начале 30-х годов обосновавшаяся в Вене группа философов-неопозитивистов находит эту новую философию: таковой должна стать не философия бытия, а философия языка науки. О создании новой философии объявили члены «Венского кружка», куда входили Витгенштейн, Карнап, Шлик, молодой лорд Рассел. Для членов нового философского объединения написанная Витгенштейном работа «Логико-философский трактат» становится настольной книгой на многие годы. По мнению неопозитивистов, философия может и должна заниматься только тем, что является непосредственно данным для сознания, а таким «данным» является язык науки, которым описываются, излагаются вскрытые закономерности внешнего мира. Никакого отвлечения в абстракции в философии не должно быть. Проблемам типа «Что первично, материя или сознание? Истинен материализм или идеализм?» не должно быть места в философском мышлении, поскольку эти утверждения невозможно проверить; их постановка в нашем сознании не вытекает из нашей практики, а корни подобных проблем кроются в нашей мыслительной установке. Оба этих вопроса могут содержать противоположные ответы, но проверить истинность какого-либо из них невозможно.

Следует признать, что неопозитивизм, развиваясь и углубляясь, внес определенный вклад в методологию научного познания, настаивая на необходимости точности в научных определениях, логичности построения теории, необходимости верификации (эмпирической проверки) каждого научного вывода. Если какое-либо научное утверждение верификации не поддается, то оно не имеет права на существование. (В этой связи: предложение «Нет хлеба» верифицируемо, поскольку его можно проверить. Высказывание типа «Трудно жить» эмпирически проверить невозможно, поскольку слово «трудно» не поддается точному определению, не имеет конкретного аналога. Настоящему высмеиванию подвергали неопозитивисты многие положения социальной философии марксизма. Как проверить понятия «эксплуатация», «класс» и т.п., что это такое, если на эмпирическом уровне их невозможно верифицировать?). За неопозитивистами следует признать заслугу разработки математической логики. Господствовавшую много столетий логику Аристотеля они считали устаревшей, не способной обслуживать современное научное мышление и науку вообще, поскольку мышление по правилам силлогизма убедительно и необходимо на бытовом уровне, когда выстраивается цепь аргументов из определенных исходных посылок. Математическая логика (первоначально названная как символическая, но это название не прижилось) через условные символы более точно и более кратко передает существующие в реальной действительности отношения вещей, связи, которые можно выразить через символы и подвергнуть машинной обработке.

Фразу-утверждение «Москва больше Воронежа, а Воронеж больше Урюпинска» можно выразить и символически: «Москва > Воронеж > Урюпинск». Усложним несколько и расширим наше высказывание, но выразим вновь через символы: «Москва > Воронеж > Урюпинск < Астрахань < Петербург <Токио». Здесь использованы только два математических символа «больше», «меньше». Но в той же математике есть масса других символов, которые «переваривают» школьники начальных классов. Но число математических символов ограничено, поскольку ограничено число отношений, в которых оказываются математические величины. Символика математической логики несколько обширнее, поскольку отношения элементов материального мира более многосторонни, на что обратил внимание Винер, приступая к разработке кибернетики и кибернетических машин.

Ответвлениями от исходного логического позитивизма явились лингвистическая философия, аналитическая философия, на которые нередко кивают непризнанные «великие» естествоиспытатели, демонстрируя свое пренебрежительное отношение к теоретической философии вообще. Но философия умеет больно расплачиваться за такое пренебрежение.

Интересным, оригинальным и даже модным направлением в европейской философии 20–60-х годов XX столетия являлся экзистенциализм (название направления восходит к латинскому слову exsisto – существую), заимевший большое влияние в основном в романо-германских странах. Корни экзистенциализма восходят к французскому религиозному философу и математику XVII века Блезу Паскалю. В 40-е годы XIX века с идеями экзистенциализма выступил датский религиозный философ и писатель Сёрен Кьеркегор, но в отличие от Паскаля, для которого человек выступал как «мыслящий тростник», Кьеркегор подошел к человеку как к «переживающему тростнику». Идея индивидуализма, идея переживания человеком своего индивидуального существования становится доминирующей у всех последующих сторонников данного философского направления. В России это философское направление приняло литературную форму в романах и повестях Ф. Достоевского, где герои занимаются самоанализом своего духовного состояния; как философскую теорию экзистенциализм развивали Л. Шестов и Н. Бердяев (что послужило для ряда отечественных «патриотов» считать Россию родиной экзистенциализма). Свой завершенный вид это направление приобрело в Германии (работы Хайдеггера и Ясперса), во Франции (Марсель, Сартр, Мерло-Понти). Сторонниками экзистенциализма считали себя ряд философов Испании, Италии, США и других стран. Эта философия оказала сильное влияние на деятелей литературы, искусства, кинематографии, поскольку экзистенциализм открывал новый ракурс в трактовке духовного мира человека.

Чтобы понять причины авторитета экзистенциализма в первой половине XX столетия, следует вспомнить, что Европа за этот период пережила две мировые войны со всеми их тяготами и страданиями (вопрос о России в данном месте умышленно не затрагиваем). Военное лихолетье коснулось каждого конкретного индивида, поставило под вопрос каждое конкретное бытие. Чувства страха, неуверенности десятилетия сопутствовали как народам-победителям, так и народам побежденным. Война превращала индивида из части общества в часть сообщества, в одинокую монаду, брошенную какой-то чуждой силой в водоворот событий. Человек оказался один на один перед лицом целого мира. Такое реальное человеческое отчуждение от общества, растерянность человека перед настоящим и его неуверенность в будущем объявлены в экзистенциализме нормальным человеческим состоянием: человек живет не в обществе, а в индивидуальном «окопе» своего внутреннего «Я».

Человек не живет в мире общественного бытия, а лишь переживает его. Он абсолютно одинок в этом мире, поскольку каждый из миллионов людей переживает свое бытие. Внутренние переживания и составляют бытие, тогда как все остальное, весь природный и социальный мир – ничто. В этом состоит человеческая экзистенция. А поскольку каждая экзистенция неповторима (индивиды – уникальны), то человек обречен на одиночество. У него нет ни прошлого, ни будущего, поскольку первое уже ушло, а второе еще не пришло; более того, мы даже не знаем, откуда пришли и куда уйдем; религиозная вера – это только иллюзорная надежда, не могущая служить осью нашего бытия. Человека утешает только постоянное чувство свободы: каждый свободен в выборе «жить – умереть», когда последнее прекращает нашу экзистенцию и мы уходим в «ничто». Во второй половине XX столетия, когда в Европе относительно стабилизировалась социально-экономическая и политическая обстановка, уходило из жизни поколение с травмированной психикой, влияние экзистенциализма пошло на убыль. В 80-е годы журналисты Франции шутили, что в стране остался только один экзистенциалист – последняя жена Жана Поля Сартра – Симона де Бовуар.