Чтение онлайн

13

О мотиве «подобия» у Чернышевского и Жорж Санд и его источниках в утопическом учении Пьера Леру и в посланиях св. ап. Павла (Еф. 2: 14–19), см. Кленин 1992 .

14

Здесь угадывается первоисточник знаменитой формулы Маяковского о наступании на горло собственной песне. Известно замечание Пастернака о сходстве Маяковского со «сводным образом молодого террориста-подпольщика из Достоевского» («Люди и положения»), а прототипами подпольщиков Достоевского как раз и были, среди прочих, Чернышевский со товарищи и его персонажи.

15

Интересный случай применения того же риторического хода находим в недавней книге о Никарагуа.

«Стивен Кинцер приводит… такой красноречивый эпизод. Когда во время интервью с внушающим ужас сандинистским министром внутренних дел Томазо Борхе он потребовал у него объяснений по поводу беспричинного избиения президента Ассоциации родителей-католиков его [Борхе] заместителем Лениным [!] Серной, Борхе презрительно фыркнул: – Скажу вам так. Этому человеку повезло, что допрашивал его Ленин Серна, а не я» ( Престон 1991: 11).

16

Этот образ хорошо вписывается в топос «укрощения лошади», идущий от «Медного всадника» через «Преступление и наказание» и далее к «Конармии», в особенности к «Начальнику конзапаса» (см. Жолковский 1995 ).

17

Настя Крюкова («спасение» которой Кирсановым удостоилось чести стать темой для ядовитых вариаций Достоевского в «Записках из подполья» и которая единственная из всех персонажей ЧД умирает по ходу сюжета) является своеобразным двойником Веры Павловны. Обе они любят Кирсанова и пользуются его взаимностью и обе настаивают на том, чтобы иметь собственные отдельные комнаты. Будучи сначала проституткой, Настя, под влиянием Кирсанова и с помощью одолженных у него денег, выкупается у своей мадам на свободу и снимает отдельную комнату. В ней она продолжает заниматься своей древнейшей профессией – с той, однако, разницей, что теперь она обслуживает лишь «человек пять» любимых клиентов («я к ним ко всем имела расположение»). Такой образ жизни для нее – «отдых»; она бросает пить и становится милой, здоровой, аккуратной, скромной женщиной. Далее она начинает жить с Кирсановым, расстается с ним (из-за туберкулеза), живет в отдельной комнате кооперативной коммуналки, снова сходится с Кирсановым (на сей раз он руководствуется состраданием) и умирает от туберкулеза. Особого внимания заслуживает тот промежуточный этап между блядством и искуплением, когда Настя наслаждается преимуществами многомужества, о котором Вера Павловна могла только мечтать; впрямую оно провозглашается у Чернышевского лишь много позднее, да и то лишь в самой осторожной форме – в пьесе «Другим нельзя». Двойничество Насти с Верой Павловной хорошо согласуется также с аурой падшей женщины, которая окружала прототип Веры Павловны – Ольгу Сократовну и в значительной мере толкнула Н. Г. на искупительный брак с ней. Противоречие между программной установкой ЧД на идеи равноправия и фактическим жилищным неравенством его персонажей отмечено Кэтрин Портер в ее предисловии к английскому переводу романа в ардисовском издании ( Чернышевский 1986: хvi). Проблема «элитарности» у Чернышевского затрагивается также Майклом Кэтцем в предисловии к его собственному, новому переводу романа ( Чернышевский 1989: 20).

18

Среди прочих интересны параллели с Зощенко. Набоков уже указал на некоторые зощенковские неграмматичности в тексте ЧД, а Паперно обратила внимание на характерную для Чернышевского «альтернативность» повествования (рассказчик часто предъявляет читателю в качестве равноправных несколько возможностей развития сюжета) – прием, типичный и для полупародийного сказа Зощенко ( Щеглов 1986: 73–74).

19

Впервые в: «Что читать», 2009, № 10.

20

У меня, кстати, удостоверение есть – красная книжечка с тисненым Лениным и надписью СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ СССР на пухлой обложке, выданная 3 августа 1993 года, т. е. на довольно раннем этапе моей писательской биографии, но все же два года спустя после распада СССР. О качестве предлагаемых пяти страниц предлагаю судить читателю; впрочем, мои они лишь наполовину.

21

Так и не полюбил я у Достоевского разве что «Идиота».

22

«Их надо было бы выдумать» – ироническая перефразировка знаменитой фразы Вольтера, что если бы Бога не было, его надо было бы выдумать.

23

«Я видел тень кучера, который держа тень щетки, чистил тень кареты», – тоже ироническая отсылка к французской литературной традиции.

24

Купюры в тексте и выделения мои. – А. Ж .

25

1984; режиссер Милош Форман; сценарий Питера Шэффера (Peter Shaffer).

26

Текст даю в собственном переводе с английского. – А. Ж .

27

Впервые в: Московский лингвистический журнал, 1996, 2 (спецвыпуск в честь Е. В. Падучевой): 147–161. Прохождение статьи в печать натолкнулось на возражения одного из редакторов, Н. В. Перцова, против сочувственных ссылок на «Прогулки с Пушкиным» Синявского-Терца. После моего протеста Перцов был отстранен от редактирования статьи; в дальнейшем он то извинялся, то вновь упорствовал в этих и иных своих цензорских устремлениях. Продолжение сюжета см. в примечаниях к заглавной статье настоящего сборника.

28

В сценарии детство Ивана образует пролог ( Эйзенштейн 1971: 203–215), а в фильме оно появляется близко к началу II серии – как воспоминания взрослого царя, служащие аргументом в его споре с Федором Колычевым.

29

Цитирую по фильму; см. тж. сценарий, с. 213–215.

30

Это есть в сценарии (с. 205), но не в фильме.

31

Разговор о поэзии грамматики напрашивается ввиду тщательной разработки Эйзенштейном языковой фактуры фильма. Данный эпизод особенно богат параллелизмами, аллитерациями, ассонансами и внутренними рифмами, приближающими текст к поэтическому. Ср.: Сама она сукою была… с Телепневым-кобелем путалась… от кого она тобой… У, сучье… Старшего боярина псарям… и мн. др. Приподнятый, ритмизованный и фонетически оркестрованный язык «Ивана Грозного» может считаться современным аналогом стиха классической трагедии.

32

Известна роль мотива «охоты» и превращения охотника в дичь в художественном и теоретическом мышлении Эйзенштейна вообще и в частности в глубинном сюжете «Ивана Грозного» ( Иванов 1976: 90–93, 105–107), изобилующего репликами вроде: Дикого зверя деяния твои! – Изничтожим зверя! – Умер зверь! – Гончий пес чего творит, коли зверь хитрит, в нору стрелой летит… зверя обходит…, подаваемыми, с одной стороны, боярами, а с другой – Иваном. Согласно Ю. Г. Цивьяну (устное сообщение), исторический факт выдачи Шуйского псарям лишь по ходу работы над сценарием был осознан Эйзенштейном как эффектное предвестие опричнины с ее «собачьей» символикой, широко использованной в фильме (песьи головы; Малюта – рыжий пес; и даже травля собаками боярина, которого Иван предварительно облачает в медвежью шкуру [!] в одном из набросков). А применение собаководческой команды Взять! к ситуации ареста представляет собой один из немногих эйзенштейновских анахронизмов, по-эзоповски намекающих на лексикон сталинской эпохи.

33

См. знаменитую «Музу» Баратынского, тоже открывающуюся отказным зачином (Не ослеплен я музою моей…) и образующую три четверостишия пятистопного ямба.

34

Подобно лебеде, автореминисценцией в простецком ключе является и дегтя запах свежий , восходящий, с одной стороны, к «Рыбаку» (1912), а с другой, к пресловутым устрицам из «Вечером» (1913).

35

Определенности – потому, что в костюме Адама Рабинович неизбежно обнаруживает свою еврейскость, а неприглядности – потому что он, судя по его неряшливой запущенности, немолод, да и вообще – согласно другому анекдоту, кончающемуся словами: Я не еврей, я просто сегодня плохо выгляжу , – скорее всего, малопривлекателен.

36

Именно «сидение» голым особенно ощутимо: оно неестественно (по сравнению, скажем, с лежанием), неудобно, акцентирует так называемый материально-телесный низ, стабильно (по сравнению со стоянием или хождением) и, значит, демонстративно. Демонстративно и сидение в одном галстуке (а не, скажем, в одних трусах), ибо носит не столько вынужденный и промежуточный, сколько по-своему щегольской и окончательный характер.

37

Впервые в: Семиотика страха M.: Русский институт, Европа / Сост. Нора Букс и Франсис Конт. С. 249–260.

38

Чуковская 1997: 93–94; Чудакова 2001: 235. Кстати, я нигде не видел упоминаний о том, кто именно задал роковой вопрос, хотя Ахматову это заинтересовало еще до того, как он прозвучал: «Я сижу, гляжу на них, вглядываюсь в лица: кто? который спросит?.. но угадать не могу… Я ждала. Спросил кто-то в черных очках. Может быть он и не был в очках, но мне так показалось», – вскоре рассказывала она Лидии Чуковской ( Чуковская 1997: 93–94). Мне случайно удалось вычислить имя загадочного вопрошателя, но это уже тема для мемуарной виньетки (см. Жолковский 2002: 169).