Чтение онлайн

Экспресс проходит 100 килом. в час или 30 метр. в сек.; башенный стриж пролетает 135 метр. в сек.; звук распространяется со скоростью 1/3 килом. в сек.; пушечное ядро — 300 метр. в сек.; наконец, световая волна передается с невероятною быстротой: 300.000 килом. в сек.; она успевает 8 раз в одну секунду обежать землю по экватору и в 8 1/3 минуты пройти 150 миллион. килом., отделяющие нас от далекого Солнца.

Но есть еще одна сила, гораздо более быстрая чем свет; сила, для которой не существует ни пространства, ни даже всесильного времени; эта сила — мысль. Между тем, как свету нужно целых четыре года, чтобы дойти от ближайшей неподвижной звезды до Земли или 35 лет от Арктура; между тем, как от некоторых туманностей и звездных роев эфирная волна летит до нас десятки тысячелетий, — мысль мгновенно переносит нас через все неизмеримые пучины пространства! Вместе с тем ее не удерживают и грани времени, она свободно проникает в прошедшее и будущее.

Так пусть же эта всемогущая сила духа перенесет нас на Землю из тех холодных областей эфирного океана, где мчится разбитый "Победитель Пространства"; пусть она вернет нас ко времени начала этого рассказа, к декабрю 19…. года.

Все еще спало в роскошном дворце посольства. [2] Накануне, 1-го декабря, у посла, Эдуарда Федоровича Дикмана, состоялся большой раут, затянувшийся до поздней ночи, и поэтому усталые хозяева спали дольше обыкновенного. Лакеи приводили в порядок и чистили многочисленный залы и гостиные, а важный, увешанный медалями швейцар спокойно читал газету, когда тяжелая парадная дверь неожиданно растворилась, и на пороге ее показался господин небольшого роста, в одежде, мало говорящей в пользу его портного. Швейцар сначала презрительно поморщился и хотел выпроводить раннего посетителя, но потом вдруг спохватился: он моментально вскочил с места и, широко распахивая вторую дверь, низко поклонился. Эта почтительность мало гармонировала со скромной наружностью вошедшего. По его умному лицу, обрамленному густыми, белыми бакенбардами и длинными седыми волосами, нетрудно было узнать Густава Ивановича Штернцеллера. Астроном стоял в очень близких отношениях к послу и пользовался большим авторитетом в его глазах. Этим вполне объясняется поведение проницательного швейцара. С юношеской бодростью взбежав на лестницу, Штернцеллер спросил у одного из лакеев:

— Эдуард Федоровим встал?

— Никак нет; их превосходительство еще почивают.

— Так разбудите его немедленно.

— Но они вчера поздно…

— Без всяких но… Ступайте!

— Слушаю-с.

В ожидании Дикмана, астроном нервно шагал по зале. Через несколько минут дверь отворилась, и вошел посол. Он весьма мало напоминал лицо, занимающее важный пост представителя могущественного государства. Это был маленький, толстенький человек с короткими руками и ногами. Его некрасивое, заплывшее жиром лицо тем не менее сияло добродушием, а маленькие глаза глядели весело и приветливо. На этот раз он был одет совсем по домашнему: в мягком широком халате и вышитых ночных туфлях. Беспрерывно пыхтя и отдуваясь на ходу, господин Дикман подкатился к Штернцеллеру и испуганно спросил:

— Что случилось?

Астроном указал глазами на лакея. Посол отпустил его.

Когда лакей вышел, Штернцеллер подробно рассказал о бывшем накануне 244-м собрании клуба "Наука и Прогресс".

Дикман внимательно слушал и изредка повторяла

— Что же дальше?

Когда астроном кончил, он спросил:

— Это, конечно, очень интересно, но я-то тут при чем?

— Как вы не понимаете, Эдуард Федорович?!

Астроном наклонился к самому уху посла и начал ему что-то с жаром доказывать.

— Да, да, вы совершенно правы, — заволновался Дикман; я немедленно соберу маленькое дипломатическое совещание, а пока позвольте мне пойти окончить туалет. Сейчас к вам выйдет моя жена.

Посольский дворец оживился; забегали лакеи и писаря, захлопали двери, зазвонил телефон: Дикман обладал необыкновенной способностью поднять суету.

Одиночество Штернцеллера продолжалось очень недолго. Его нарушила супруга посла. Госпожа Дикман была полной противоположностью своего мужа: высокая, худая, вернее, высохшая, она более походила на зачахшую старую деву, чем на высокопоставленную даму. Все черты лица ее имели оригинальную наклонность тянуться куда-то вниз; длинный и тонкий нос, губы, подбородок, даже щеки отвисли и заострились. Вошедшую сопровождал личный секретарь посла, г-н Надель. Хотя Надель не имел официальной должности при посольстве, но фактически он им управлял. Добрый и слабовольный Дикман был всецело в руках хитрого, властолюбивого секретаря, которому приходилось делить свое влияние только с Штернцеллером. Зато последний и был у него не особенно в фаворе. После обмена приветствиями и нескольких приторных любезностей, почтенная дама спросила:

— Чем это вы так взволновали моего мужа, Густав Иванович?

— О, дело чрезвычайно серьезно; затронуты самые насущные интересы "Соседней Страны".

— Вероятно, опять какая-нибудь интрига Франции?

— Нет, могу вас уверить, что вопрос гораздо важнее.

— Вы меня заинтриговали.

Штернцеллер, не желая прежде времени разбалтывать свой секрет, перевел разговор на другую тему.

— Как удался вчера ваш раут? Конечно, он прошел блестяще и оживленно, как всегда у такой умелой и гостеприимной хозяйки?

— Вы мне льстите, Густав Иванович. Действительно было, кажется, не скучно. А отчего вы сами нас не навестили?

— К несчастью, никак не мог. Мое присутствие на ежемесячном собрании клуба было крайне необходимо.

— Опять какая-нибудь фантазия? — снисходительно улыбнулась фрау Дикман.

Разговор переходил с одной темы на другую.

Поговорили о политике, о погоде, о театре и наконец перешли к неисчерпаемому источнику сплетен, когда появился посол, свежий и веселый, как всегда.

— Прошу, господа, на чашку кофе. Через час соберутся приглашенные на совещание, а пока необходимо подкрепить свои силы.

Общество перешло в столовую.

Вскоре действительно стали съезжаться члены дипломатического корпуса, и тотчас после кофе Эдуард Федорович пригласил всех в гостиную и открыл совещание.

— Прежде всего, господа, я считаю своим долгом вас предупредить, что наше небольшое собрание носит совершенно конфиденциальный характер. Что меня побудило вызвать вас всех, объяснит Густав Иванович.

Штернцеллер рассказал еще раз о вчерашнем заседании клуба. Оказалось, что многие из присутствовавших уже прочли в газетах об изобретении Имеретинского. Слушая астронома, все недоумевали, к чему клонится его речь. Штернцеллер видел это и поспешил перейти к самому существу дела.

— Представьте себе, — сказал он, — что Россия открыла бы новый, огромный и чрезвычайно богатый материк; она, конечно, присоединила бы его к своим владениям. Разве такое усиление и обогащение славянского государства не было бы крайне невыгодным для нашей родины? Разве вы не сочли бы своим долгом по возможности воспрепятствовать непомерному усилению России, угрожающему европейскому равновесию?

Среди дипломатов послышался гул одобрения.

— Милостивые государи, — продолжал астроном, — та же опасность, только в еще более грандиозном размере угрожает Европе, если осуществится проект Имеретинского. Его экспедиция присоединит к русским колониям целые новые миры!

— Это недопустимо, — заговорили присутствовавшие, — небесное пространство должно остаться международными

— Я только одного не понимаю, Густав Иванович, — промолвил Дикман, — как можем мы помешать клубу в его предприятии?