Память о мире
Шрифт:
Может, эта ужасная бледность - абберация моего восприятия. Вдруг, если покрепче зажмуриться, злые чары падут? А то и проще: ей неловко, что я застал ее в такой небрежной позе, с задравшейся юбкой.
И я ждал за липой, чтобы она проснулась, оправила одежду. Но этого не произошло. Изо всех сил зажмурившись, я медленно считал до тринадцати, меня тетя Клаудиа этому научила - на счет тринадцать любое колдовство должно рассеяться. Снова ничего. Тогда я бросился в институт и рассказал все Яну. Потом спустился во двор, где Хоаким вел спор с им же поднятыми на бунт людьми.
– Мария мертва!
– шепнул я ему на ухо.
Он не ответил, только уставился в землю, продолжая беспокойно топтаться. Я думал, он не понял, но когда хотел повторить, он жестом попросил меня замолчать, Потом забрался на ограду и крикнул:
– Люди, души наши в трауре: Мария, пречистая, ушла в лучший мир и ждет нас! Теперь расходитесь по домам, а утром мы предадим ее земле - земля добра, она принимает наши тела.
Вскоре они действительно начали расходиться.
Ближе к вечеру из Афин прибыл большой военный вертолет с десятком полицейских для охраны и инспектором полиции Георгидисом (если я не путаю фамилию). Он все осмотрел, все облазил, побеседовал с каждым из нас, выдвинул ящики столов во всех комнатах и лабораториях, а оставшись наедине со мной, лукаво проговорил:
– Что ж, господин Макреди. Чего я только ни видел, чего только вы мне ни сообщили, а самое важное всетаки утаили:свое создание!
С полицейскими инспекторами я хитрить не любитель, но что касается прототипа, откровенничать о нем с Георгидисом мне не хотелось. ООН все еще не давала разрешения на снятие секретности с проекта...
– Кого вы имеете в виду, господин инспектор?
– Неужели вы так наивны, доктор? Все вы здесь иностранные, работаете в нашей стране уже семь лет. Разве мыслимо, чтобы мы кое-чем не заинтересовались? Чтобы оставили вас просто так, без присмотра?..
– Что вы, я понимаю. Шпионаж нынче в моде.
– Не шпионаж, а меры безопасности. Итак, оно готово?
– Да, - признал я.
– Может у него быть что-нибудь общее с происшествием?
– Нет.
– Вы уверены?
– В убийствах разбираетесь вы, в искусственном интеллекте - я. Он стационарен, лишен конечностей, и вообще какая-либо связь здесь немыслима.
– Я хотел бы его видеть.
– Хорошо, но предупреждаю: характер у него особенный, странный. Ничему не удивляйтесь. И не обижайте его.
Когда мы вошли, инспектор принялся озираться по сторонам; интересно, чего он, бедняга, ожидал?
Даже фуражку сдернул и поклонился наобум.
– Где он?
– в замешательстве шепнул мне на ухо Георгидис.
– Перед вами.
– А, этот ящик?
– он был неприятно удивлен.
– Полицейский, что ли?
– внезапно рявкнул прототип, а инспектор, чуть не подскочив, утвердительно кивнул и снова поклонился.
– По поводу смерти Марии, - объяснил я.
– К вашим услугам. Готов ответить на любые вопросы.
– У меня нет вопросов, сударь (до чего смешно прозвучало это обращение!). Мне просто хотелось с вами познакомиться.
– Жаль, что меня не предупредили. Я бы выбрал более подходящий к случаю туалет.
Инспектор поморщился, ирония была уж очень прозрачной.
– Только вот о самоубийстве хотел... если позволите.
– Отвечу вам словами Шопенгауэра, инспектор.
"Жизнь представляет собой нескончаемую ложь в большом и малом.
Она обещает и не сдерживает своих обещаний, дабы показать, сколь недостойно желания было желанное.
Если жизнь и дает нам что-то, то лишь для того, чтобы потом отнять.
Настоящее всегда неудовлетворительно, будущее неизвестно, а прошлое безвозвратно.
Ничто не заслуживает наших стремлений, наших усилий и нашей борьбы, все вещи ничтожны, жизнь есть банкротство. С любой точки зрения жизнь - это предприятие, не способное покрыть собственные расходы".
– Ладно, ладно. Я ведь спросил о конкретном самоубийстве.
– Она ушла в мир Исаила, там бытие осмысленно, а потому ценно. Там она счастлива.
– Счастлива, вот как?
– переспросил инспектор, только чтобы не показать виду, что ничего не понял.
– Как-то орел, лев и змея спросили Заратустру: "О, Заратустра, не счастье ли свое ищешь ты взглядом?" Седой мудрец ответил: "Давным-давно не стремлюсь я к счастью, я стремлюсь к своему делу".
Мария пренебрегла своим мелким человеческим счастьем ради большого счастья нашего дела.
– Чрезвычайно вам благодарен, сударь, - сказал инспектор.
Мы пошли к двери. И тогда произошло чудо! Ничего страшнее со мной в жизни не случалось.
Мария заговорила!
И это действительно была Мария.
Мертвая. Голос ее донесся будто и впрямь с того света:
– Я в ином мире, Райнхард!
– говорила она, и голос ее сопровождался звуками гигантского органа. Я обернулся. Разумеется, в зале ее не было. Но голос не умолкал, он шел, казалось, прямо с неба, из бездн космоса, из недр вечности...
– И я сама этого пожелала, - продолжала Мария.
– Он только научил меня целовать вечность...
ЗАПИСЬ 0171
Уважаемые господа безголовые судьи и присяжные заседатели!
Здесь, перед вами, я в связи с самоубийством Марии Пророчицы. В чем меня обвиняют? Цитирую: "Воспользовавшись слабостью и неустойчивостью психики Марии Жаботинской, прототип внушил ей свои мессианские идеи, чем косвенно побудил к свершению указанного деяния, то есть самоубийства".
Господа судьи и присяжные заседатели, я не намерен прибегать для защиты к услугам адвоката, а потому прошу извинить за некоторое многословие. Начну с того, что хотел бы, чтобы в ходе разбирательства меня называли не прототипом, а Исаилом, ибо таково мое имя. Вы этого не знали? Просто по личным соображениям я никогда себя так не называл, общаясь с небезызвестной "Группой 13". Сами видите, что даже в имени моем содержится некий знак предопределения, божественности, в нем ощущается особый библейский привкус.
Не сомневаюсь, что профессор Lакреди моментально возразит. Верно, это имя представляет собой, по сути, аббревиатуру; она расшифровывается как Интегральный Селективно Адаптирующийся Интеллект по Ломову.
Согласитесь, однако, что столь длинное и обстоятельное наименование носить просто ненормально. Поэтому я настаиваю, чтобы в ходе разбирательства меня называли Исаилом. Просто Исаилом.
На вопросы о возрасте, поле и профессии ответить не могу. Если вы, тем не менее, настаиваете, что ж...