Память о мире
Шрифт:
Он ко мне прикасается.
Возьми вот это, - говорю я и раскрываю ладонь.
– В чем дело? недоумевает он. Что это?
– Отвратительная и непрочная память о мире, говорю.
– Ты, может, трехнутый? В горсти-то у тебя ничего нету.
– Знаю, отвечаю, - совершенно ничего, кроме отвратительной и непрочной памяти о мире.
Мы проходим мимо умывальников, мимо нужника, невыносимо звенят мои цепи. Наступаю на какого-то слизняка, поскальзываюсь. Ну, а там, там мне что делать?
– Ничего сложного, - говорит он.
– Разденешься догола, но срама не обнажай, ляжешь, я тебя приколочу, а потом поставлю крест стоймя. Только после этого разрешается в тебя плевать и надругаться над тобой. Раньше запрещено, правила такие.
Когда мы выбираемся наружу, мне трудно сразу привыкнуть к обилию света. Площадь оживляется, толпа орет, со всех сторон летят ругательства, камни, плевки. Вот тебе и правила. Черный конус шагает с гордо поднятой головой, через узкие прорези капюшона поглядывает на толпу, как триумфатор. Здесь тысячи людей, но в мареве их лица сливаются в одну огнедышащую, потную и вонючую массу.
Страшно мне, человече, - шепчу, склонившись к капюшону. Тот молчит, на людях не желает со мной говорить, стыдится. Пальцем показывает на помост: последнее, самое трудное восхождение. Это я смогу, а потом...
Нужно говорить. Разве не устал я от слов?
– Люди!
– все умолкают.
– И снова я на четыре ступеньки выше вас. И умру над вами. Одно хочу я вам сказать: делайте всё с любовью! Что бы там ни было, всё, всё, всё - с любовью! Любое дело - и живое, и мертвое нуждается в любви, в моей и в вашей, в нашей, человеческой любви...