Плакат в окне Сиднея Брустайна
Шрифт:
Сидней(хватает пиджак, идет к двери, берется за ручку, останавливается, швыряет с досады пиджак на пол. Скорее себе, чем жене). «Оставь бедняжку жену в покое» и смотри, как охотно она опускается до растительного существования.
Айрис присела на подоконник; не поворачиваясь, смотрит на улицу. Тишина. Затем из радиолы слышатся хватающие за душу звуки гитары.
Айрис(печально, еле сдерживая слезы). Даже наши ссоры, Сид, стали другими. Что-то ушло или, наоборот, появилось — не знаю. Но у меня уже не возникает через час желания мириться с тобой. Это плохо, правда?
Сидней. Да, плохо.
Он поворачивается, смотрит на жену — она плачет, — потом поднимает пиджак и выходит.
Айрис(сквозь слезы, вслед). Так давай же драться за то, чтобы было хорошо, понимаешь! Драться, как черти!
Сидней останавливается на лестнице и, вцепившись в перила, глядит на дверь, за которой его жена, застыв, смотрит ему вслед; в этот момент сцена темнеет, освещены лишь они двое, и голос Джоан Баэз, поющий «Через все испытания…», заполняет театр
Занавес
Действие второе
На следующий день. Перед рассветом.
Слабый свет забрезжившего рассвета освещает площадку наружной лестницы над дверью в квартиру Брустайнов. На этой площадке Сидней; он лежит на спине, заложив руку за голову, одна нога согнута, другая перекинута через нее. В этот час Нью-Йорк — особый мир, известный лишь немногим из его обитателей; тишину огромного спящего города только подчеркивают знакомые звуки: изредка взвоет сирена, сигналящая в тумане на Гудзоне, и время от времени прошелестят по асфальту шины или прогрохочет молочная цистерна. В квартире темно.
Сидней садится, берет банджо и, свесив ноги над внутренним двориком, начинает тихонько играть. Кажется, будто мелодия эта — печальный, трепетный горный блюз — выхвачена из того мира, который его так манит.
Свет становится призрачным, нереальным; перед зрителями как бы возникает горная вершина его мечты. Не слышно даже далекой сирены — город отодвинулся куда-то неимоверно далеко. Еще несколько тактов — и музыка как бы взмывает в воздух, темп ускоряется: это уже бойкий лихой деревенский танец; появляется Айрис — им воображаемая, босая, с распущенными волосами, в холщовом платье. Она поднимается по ступенькам. Она обнимает его, и вот, словно в ней пробудился древний инстинкт горцев, она уже захвачена этими ритмами и начинает танцевать в тени перед ним. Этот танец — монтаж из движений и элементов американских народных танцев: «Нырянье за устрицей», «Большой круг» и т. д. Банджо Сиднея ведет Айрис за собой, пока воодушевление обоих не иссякает; горная нимфа убегает, поцеловав его на прощание. Сидней сидит в усталой позе, задумчиво перебирая струны. В квартире зажигается свет; из спальни выходит его жена; она завязывает на ходу пояс халата, зевает, трет глаза.
Айрис. Сид…
Он не отвечает и даже не слышит.
Сидней! (Она зажигает лампу, растерянно озирается, затем идет к входной двери и высовывается наружу.) Что ты там делаешь? Соседей перебудишь.
Сидней(еще в своих мечтаниях). Им не слышно, Айрис.
Айрис(у нижней ступеньки лестницы). Ох, Сидней, ты все-таки сумасшедший. Спускайся, я сварю тебе кофе. (Достает из кармана пачку сигарет и закуривает.)
Сидней(качает головой). Тише! Слышишь — ручей? Нет ничего лучше, чем прозрачная вода ручья на рассвете. А нагнешься попить — видишь свое отражение.
Айрис(невольно зачарованная). Ты простудишься, Сидней. Что за игра в такую рань. Иди в постель.
Сидней. Нет, Айрис. Поди сюда.
Она идет вверх по лестнице и опускается возле него на колени.
Посмотри на сосны — посмотри на эти дьявольские сосны! Так пахнут, что этот запах чувствуешь на вкус и на ощупь. А если взглянешь вниз, там сквозь дымку видна тоненькая полоска зари. На целые мили вокруг — ни души, и если прислушаться — как следует прислушаться, — услышишь даже собственные мысли.
Айрис(обозревая это царство, ласково смеется). Ничего себе гора!
Сидней(шутливо, но с гордостью собственника). Горка небольшая, зато наша.
Айрис. Сидней… сколько будет четырнадцать и четырнадцать? (Улыбаясь проводит пальцами по его лицу — и на мгновение ему кажется, что она опять ему видится в мечтаниях.)
Сидней(гладя ее волосы). Нимфа… я помяну тебя в своих молитвах…
Айрис(задумчиво глядя на него). Тебе и вправду здесь так нравится? Ты счастлив? Ты хотел бы жить прямо здесь, в лесу, да?
Сидней. Да. Хотел бы.
Айрис. И ты боишься попросить меня об этом, правда? (Ответа нет.) Боишься, что я погляжу на лес и на ручей и скажу: «Здесь — жить?!» (Оба смеются над тем, как она передразнивает самое себя.) И хуже всего, что ты пе ошибешься Именно так я и скажу. Я не хочу жить здесь. (Чуть понурив голову.) Прости. Мне тут холодно и скучно. Мне хочется посмотреть телевизор. Хочется с кем-то спорить до одурения. Хочется смотреть идиотскую картину в киношке или даже посидеть в ночном клубе, в самом дурацком ночном клубе с похабными анекдотами и бездарными танцовщицами. (Смотрит на него.) Я обманула тебя, правда, Сид? Необыкновенная девушка с гор превратилась в городскую пустышку. (Очень ласково, не сводя с него глаз.) Прости. (После паузы, как бы продолжая думать вслух.) Больше всего я ненавижу свои волосы. (Пауза.) Сколько ты обо мне не знаешь! (Короткий смешок.) Ты знаешь, например, что я ношу длинные волосы из-за тебя? (Трясет волосами, опять коротко смеется.) Каждая женщина ловит мужчину по-своему. Когда я приехала сюда, устроилась танцовщицей в этом заплеванном ночном клубе — ну, ты знаешь. Я там глядела на мужчин и думала — нет, это не те, которых я надеялась встретить, вырвавшись, наконец, (оттеняя кавычки) в «большой город». Таких я могу видеть и у себя дома. Я как-то пожаловалась одной девушке, с которой мы вместе работали, — она знала все на свете. И она мне сказала: «Ну, милая, если хочешь найти, что ищешь, ступай-ка в кабачок „Черный рыцарь“ и посиди там». (Улыбается.) Отпусти подлиннее волосы и иди к «Черному рыцарю». Похоже на балладу. Помнишь, когда я пришла туда в четвертый раз, волосы были только досюда. (Показывает пальцем, насколько волосы были короче.) А ты сидел там, в углу с (припоминая), кажется, с Марти и Элтом? Да, с Марти и Элтом. Ты сидел и разглагольствовал. И я сказала себе: «Вот он!» Потом я стала глотать витамины, чтобы волосы росли быстрее.
Он тихо и восхищенно смеется: «Ох, Айрис!»
Нет, правда! Клянусь! Та же самая девушка раздобыла мне и витамины. И… ну, что-то, в конце концов, помогло!
Сидней. Это прелестно!
Айрис. Женщины все-таки дурищи, правда? Какой только чепухи они не придумают… Насчет жизни и вообще. И ничто, понимаешь, ничто их с этого не собьет. Десять лет назад, когда я сошла с поезда, привезшего меня из Тренерсвилля, я твердо знала одно: «Хочу видеть мужчин, которые… которые были бы как можно больше непохожи на моего папу».
Сидней(берет ее руку). Слушай, Айрис. Слушай лее. Давай походим по лесу.
Айрис(прижимаясь к нему плотнее). Слишком холодно. И темно. И в лесу мне страшно.
Сидней. Ладно, тогда пойдем в нашу хижину, я разожгу здоровенный костер и сварю горячего кофе.
Она молча смотрит на него.
Тебе хочется обратно, в город, да?
Айрис. Да.
Сидней. Тебе так тут плохо?
Айрис. Да. (У нее на глазах навертываются слезы — она сама не знает почему, но это — слезы по рухнувшим надеждам. Она жестом показывает вокруг.) Я родилась в таких же местах, ты ведь знаешь, в настоящей глуши. Понимаешь, там не надо никуда ездить, чтобы видеть все это. Сидишь на заднем крылечке — и вот оно, вокруг, то, от чего хочется бежать, бежать хоть к черту на рога, только поскорее. Все мы чувствовали одно и то же — и я, и Мэв, и Глория.
Сидней. Значит, ты всегда ненавидела мою гору. Я не знал.
Айрис(нечто вроде горестного стона, порожденного желанием заставить его наконец понять). Да пет же, не всегда… Первые два года мне просто хотелось делать все, как ты хотел, быть там, где был ты, — понимаешь, чтоб было дико и романтично, как нам представлялось… (Бурный взрыв отчаяния.) Я думала, все будет иначе. Папа был такой грубый, тупой… Знаешь, за всю свою жизнь он не высказал ни одной отвлеченной мысли; а у него хватало времени подумать, если уж на то пошло. Не так уж много он трудился. И каждая из нас… понимаешь, мы все росли, мечтая о том, чего каждой, как ей казалось, недоставало в отце. Мне хотелось встретить кого-то, кто… ну, умел бы мыслить. Мэвис хотелось чего-то надежного и простого. А Глории — ну, ты знаешь — богатых мужчин. И побольше. (Предостерегающе поднимает руку.) Знаю, сейчас опять скажешь, что это — домашний психоанализ, а все-таки…