Чтение онлайн

И кто же из мыслителей Просвещения «несет ответственность» за эту смертоносную форму просвещенного рационализма? Просвещение ведь породило множество идей о природе человека и его мира22. Декарт, Спиноза, Лейбниц и Кант считали Вселенную вполне рационально объяснимой (Лейбниц даже полагал, что все человеческие идеи можно выразить таким образом, который позволить обработать их математически!) Аргументы Гоббса концентрируются вокруг индивидуалистических прав и соглашений. Юм считал, что почти во всех нравственных решениях и выводах разум действует одновременно с чувствами23. «Энциклопедия» Дидро и Д’Аламбера посвящена трем эмпирикам – Фрэнсису Бэкону, Исааку Ньютону и Джону Локку, последний из которых находил источник всех наших идей в органах чувств – как и аббат де Кондильяк в «Трактате об ощущениях»24. На самом деле многие современные ученые утверждают, что такие вопросы, как права человека и политические идеалы свободы, были важнее для Просвещения, чем дедуктивная рациональность25. И, конечно, многие китайские интеллектуалы не являются частью этого материкового тренда и признают, что единого «Просвещения» не существует. Тайваньский неоконфуцианец Ту Вэймин (профессор Пекинского университета) заметил, что «реалистичная оценка менталитета эпохи Просвещения выявляет многие стороны современного запада, несовместимые с образом “века Разума”»26. Между тем гонконгский компаративист Чжан Лунси так писал о неоконсервативной группе, которая придерживается такого направления мысли:

Короче говоря, вместо того чтобы отстаивать положения постколониальной критики (китайцам следует протестовать против исторического вмешательства), эти ученые становятся соучастниками тех самых структур власти, которые они должны разоблачать и подрывать28.

Если говорить о менее нюансированных изводах Просвещения, то большинство, похоже, обвиняет Иммануила Канта как того, кто пустил поезд рациональности по рельсам, ведущим к катастрофе. В знаменитом эссе «Ответ на вопрос: что такое просвещение?» Кант определил, что «Для этого просвещения требуется только свобода, а притом самая безобидная, а именно свобода во всех случаях публично пользоваться собственным разумом». Таким образом, Кант буквально определял Просвещение как действие по велению автономного разума29. По словам Акселя Хоннета, «просветительская мысль заявляет об освобождении мыслителя от чар наследуемых традиций, подвергая рациональному, универсально реконструируемому исследованию то, что ранее признавалось лишь в силу действия общественных обязательств»30. Именно этот посыл восприняли китайские критики Просвещения. А блогер Лао Цзи (??), проводя нравственное сравнение Конфуция и Канта утверждает: «Нравственность Канта опирается на чистый разум. Впервые в истории человечества строгая нравственная система была создана на основе логического метода. Она восполняет недостаток морального обоснования в теологических верованиях, господствовавших на западе в течение тысячелетий. ‹…› Это еще и важная причина непреходящего влияния философии Канта»31.

Но каким образом рационалистическая философия Канта могла якобы привести к холокосту? Одно объяснение состоит в том, что Кант допустил верховенство долга над состраданием, вытекавшее из его аргументации, согласно которой нравственный субъект совершает тот или иной поступок, путем рассуждений признав, что это нравственно правильное действие, которое, следовательно, необходимо совершить. Но при этом легко возникает риск злоупотребления такими рассуждениями о моральном долге. Если вы считаете, что все евреи – паразиты и что поэтому ваш моральный долг – истреблять их, тогда что дальше? Рудольф Хёсс, комендант Освенцима, описал ужасающую картину того, как ему пришлось проигнорировать свои «эмоции» и убить молодую еврейскую мать и двух ее детей; можно представить себе христианского крестоносца, произносящего те же слова и пронзающего копьем язычников и их потомство32. Нравственные системы могут подстраиваться в пользу того или иного вида долга, например путем навешивания ярлыка «паразиты» на евреев, цыган и гомосексуалистов. На Нюрнбергском процессе Эйхман, как известно, ссылался на Канта, чтобы объяснить свои действия: Эйхману приходилось выполнять свой долг, «подавая пример в рамках законодательства»33. В данном случае кантовский долг был порожден правительством, а не разумным «Я», однако примечательно, что среди итальянцев Кант в то время не был популярен.

С этим интересно контрастирует философия Платона. Он тоже утверждает, что разум – это все, что нам нужно для нравственной жизни, но процесс, с помощью которого два философа аргументируют свою позицию, различен. Платон «доказывает», что разум – высшее начало человека, опираясь на истории, метафоры и априорные предположения. Доказательство Канта аналогичным образом опирается на априорное утверждение (среди прочих), что «разум» – высшая ценность человечества34. Но у Канта акцент на разуме приводит к тому, что мы обязаны хорошо относиться к другим, поскольку они тоже обладают особой способностью к разуму (что, конечно, не очень хорошо согласуется с холокостом). У Платона результатом верховенства разума в душе является иерархическое общество Каллиполиса35. Кантовский принцип рациональности «или/или» (или она у тебя есть, или ее нет) кажется более опасным, чем платоновский взгляд на разум как на то, чего в душе человека меньше или больше, позволяющий смело относить людей с низким интеллектом к категориям бронзовых или железных, а не дегуманизировать их вовсе.

Дальнейшая, пусть и менее резкая критика в адрес Канта связана с тем, что его акцент на рациональной необходимости имеет инструментальный характер. Хоннет пишет:

Итак, теперь рациональность ведет к контролю и господством над другими.

Учитывая всю эту западную критику, которая только и ждет, чтобы ее взяли на вооружение интерпретаторы с антизападной позицией, неудивительно, что китайская наука ухватилась за возможность рассказать о тех ужасах, что ожидают инструментально-рациональное западное общество. В частности, профессор Гань Ян, известный ученый и бывший декан Колледжа гуманитарных наук (Колледж Боъя) при Университете Сунь Ятсена, в книге «Освобожденные от западных суеверий» (Цун сифан мисинь чжун цзефан чулай, ??????????) утверждает, что запад пережил три «просвещения»37. Первое – это древнегреческая победа философского разума над мифом. Второе – европейское Просвещение и победа над суевериями (христианством)38. Наконец, третье просвещение запада все еще не завершено. Оно состоит в том, что после Освенцима стало очевидно, что Просвещение и его ценности сами по себе были формами суеверия: акцент на рациональности, якобы стоящей выше всех прочих ценностей, породил инструментальную рациональность, которая способствовала эксплуатации других людей.

Далее Гань определяет рациональность как религию (фигурально выражаясь), которая стала новым суровым кредо просвещения. «Самое большое суеверие, которое еще предстоит побороть, – это само просвещение, то есть современное суеверие, вызванное западным просвещением, – суеверие технологии, рациональности, особенно “инструментальной рациональности”, права человека грабить и порабощать природу, а также теории о том, что запад является центром»39. Следуя за Вебером, Гань пишет: «В рыночно-ориентированных, коммерциализированных обществах, таких как западные, “расколдовывание”, утрата священного, целеустремленная светская погоня за материальными благами, а также различные формы отчуждения и духовной отстраненности человека являются неотъемлемой частью процесса модернизации»40. В первой онлайн-версии статьи Ганя, которая с тех пор исчезла, была фотография нацистского олимпийского парада в Берлине 1936 года, на которой факелоносец бежит по длинному проходу к трибуне, на которой ожидает Гитлер41. Подпись на китайском языке однозначно раскрывает смысл фотографии: «В этой впечатляющей сцене современные Олимпийские игры и нацизм представляют две стороны Просвещения».

По крайней мере, есть две стороны, с облегчением вздохнет критикуемый запад. Но мы уже сталкивались с подобным обвинением: рациональное целенаправленное мышление, бюрократическая машина и то, что эффективность ценилась выше человеческих жизней, позволили нацистам убить миллионы людей в лагерях. В результате прославления научного прогресса ради него самого, сетует Гань, мы утрачиваем «нравственные принципы, которые должны определять наш телос [греч. «завершение», «цель»] как человеческих существ»42. Конечно, удобно бить запад его же взглядами. Поразительно, но в статье «Наука как призвание и профессия» Вебер сам проследил путь инструментальной рациональности к платоновским Формам (!). Рассматривая рациональный аргумент как «удобное средство, с помощью которого можно логически прижать кого-то», и утверждая, что «спасение от рационализма и интеллектуализма науки является фундаментальной предпосылкой жизни в единении с божественным», Вебер осуждал платоновское знание (в его абстракции) как высшую форму научной компетенции43. В этом аргументе Платон не только стоит у основания рационального мышления; его философия также обеспечила обязательные, хотя и недостаточные, условия для западного капитализма44.

Всей этой веберизацией китайцы оказывают самим себе медвежью услугу. Заимствовать эти западные идеи для обсуждения статуса Китая по отношению к западной культуре – значит заимствовать иностранную терминологию, связанную с исторической и политической традицией, имеющей мало общего с богатой историей китайской мысли. Философия Вебера не может служить зеркалом для Китая; если уж на то пошло, множество социальных, исторических и экономических явлений (таких, как промышленная революция, научно-технический прогресс, капитализм, демократия и т. д.) лежат в основе дискуссии, но не помещены в надлежащий контекст45. Китайские ученые, придерживающиеся веберианского пути, кажется, полагают, что имеющие временную и культурную специфику фигуры, такие как Вебер, могут думать за весь мир, и попадают в ту самую ловушку культурного империализма, которую осуждают46. Выражая возмущение, Лю Дун из Пекинского университета писал: «Если мы примем эту “инструментальную рациональность” – основанную на прожитой исторической реальности запада – в качестве системы координат при исследовании китайских исторических источников, и, что еще хуже, если мы сделаем ее стандартом, по которому будем судить о “прогрессе” конфуцианского общества, тогда те критерии оценки исторического прогресса, которые возникли из китайской цивилизации и являются ее неотъемлемой частью, будут признаны устаревшими и, таким образом, исчезнут из поля зрения»47. Что правда, то правда.

У китайцев есть свой (тоже древний, но совершенно не сократовский) ответ на первостепенное значение рациональности в западной традиции. Это настолько очевидная ценность, что даже удивительно, почему в западной философии она также не стала одной из важнейших48. Это человеколюбие – жэнь (?). Являясь альтернативой абстрактной жизни рационального созерцания, воспетой Платоном и Аристотелем, жэнь отражает необходимость великодушного и доброжелательного отношения к другим. По словам одного ученого, жэнь подразумевает «непреходящее стремление любого человеческого существа стать самым настоящим, искренним и гуманным человеком, каким он или она только могут быть»49. В этом значении играют роль как звуковая аналогия, так и визуальная форма, поскольку жэнь ? омофонично слову жэнь ?, которое означает «человек» или «личность», и «можно утверждать, что между этими двумя терминами [? и ?] существует качественное различие, как две различимые степени того, что значит быть человеком»50. Идеографическая связь между ними усиливает эту ассоциацию: жэнь как «человеколюбие» (?) состоит из двух элементов – жэнь как «человек» (?) и числа два (?). Другими словами, человек – это не политическое, а социальное животное51. Еще один важный омофон связывает слова «правительство» с «праведностью». Конфуций считал, что для того, чтобы осуществлять чжэн ? (править), нужно быть чжэн ? – то есть «правильным», «прямым», «честным», а также «исправлять». Эти два слова не просто омофоны, они имеют внутреннее родство. Конфуций пишет: «Если совершенствуешь себя, то разве будет трудно управлять государством? Если же не можешь усовершенствовать себя, то как же сможешь усовершенствовать других людей?»52