Чтение онлайн

Людовик был не единственным, кто посылал агентов в Сицилийское королевство. Альфонс де Пуатье прислал лошадей, мулов, соленое мясо и все остальное, необходимое для заморского путешествия и его посланники, конечно, также находились под защитой короля Сицилии. В начале 1270 года остров Сицилия все еще считался первой остановкой на пути в Святую Землю[58].

Простые крестоносцы

Если шаги, предпринятые королем и принцами перед отправлением, достаточно хорошо известны, то труднее себе представить, как бароны и простые рыцари могли подготовиться к крестовому походу. На развороте Cartulaire de Saint-Maur-des-Fosses известного как Черная книга мы видим "рыцаря-крестоносца готового отправиться в паломничество в заморские края", делающего пожертвование "для спасения своей души" соседнему монастырю, как это сделал мелкий сеньор из Иль-де-Франс Жан д'Эври в отношении монастыря Сен-Мор-де-Фоссе в мае 1270 года[59]. Был ли это просто подарок? Не заплатили ли ранее монахи Жану д'Эври какую-то сумму, чтобы помочь ему в его приготовлениях? Несомненно, Жану нужно было купить нового коня, проверить свою кольчугу и упряжь для лошадей, а также позаботиться об экипировке слуг, которые будут сопровождать его в этом приключении.

Иногда целая группа людей сопровождала господина более важного, чем Жан д'Эври. Например, когда Жан де Жуанвиль отправился в крестовый поход в Египет, его сопровождали священник, камергеры и капелланы. За Ги де Дампьером, графом Фландрии, последовала большая часть его домочадцев, включая менестрелей, среди которых был поэт Адене ле Руа, один из самых известных в то время[60].

Приготовления Жуанвиля перед его отъездом в 1248 году достаточно хорошо известны и должны были быть более или менее такими же, как у любого важного крестоносца. Жуанвиль пришел к соглашению со своим кузеном, Жаном, сеньором д'Апремон, графом Саарбрюккен. Каждый из них набирал по девять рыцарей, а также некоторое количество клерков, слуг, конюхов и ремесленников, без которых невозможно было ни путешествовать, ни воевать. Чтобы перевезти людей и лошадей, два кузена отправили своих агентов в Марсель, чтобы нанять корабль в преддверии отплытия. Представьте себе переговоры, составление контракта, внесение залога и множество деталей, которые необходимо было уладить. Для покрытия всех этих расходов, Жуанвиль отправился в Мец, чтобы заложить большую часть своих сеньориальных владений, ведь в то время земли принадлежавшие лично ему приносили доход не более 1.000 турских ливров в год. На следующей неделе после Пасхи 1248 года Жуанвиль созвал своих вассалов и зависимых людей в свой замок. Первые несколько дней были посвящены празднованиям, поскольку с понедельника по четверг его самые важные вассалы каждый по очереди устраивали ему пир, так как Великий пост только что закончился празднованием Пасхи в предыдущее воскресенье. В пятницу дела приняли более серьезный оборот. Перед своими людьми Жуанвиль заявил: "Сеньоры, я отбываю за море и не знаю, вернусь ли. Подойдите же; если я нанес вам какой-либо ущерб, я, как обычно, возмещу его поочередно всем, кто пожелает что-либо потребовать от меня или моих людей". Затем он покинул зал и предоставил своим вассалам самим оценить претензии каждого из них. "Я заплатил, сколько они, собравшиеся все вместе, порешили", — пишет Жуанвиль. Отправляясь в Святую Землю, важно было не оставить после себя никаких обид.

Теперь, когда он почувствовал, что находится в хороших отношениях со всеми, Жуанвиль получил от аббата соседнего монастыря Шеминон знаки отличия паломника, в его случае суму и посох (bourdon). Вместо того чтобы отправиться непосредственно в Эг-Морт, Жуанвиль начал свое путешествие с паломничества к мощам двух местных святых. Оружие, доспехи, припасы, все, что много весило, отправили на телегах в город Осон, где погрузили на корабль, который проследовал по реке Сона до Лиона, а затем вниз по реке Роне до Эг-Морт. Коней же отправили по дороге.

"Я отправился в Блекур и Сент-Юрбен, поклониться святым мощам, что там находятся. И направляясь в Блекур и Сент-Юрбен, я ни разу не позволил себе обратить взор к Жуанвилю, дабы прекрасный замок и двое моих детей, которых я покидал, не растрогали мое сердце". Жуанвиль, как мы знаем, отказался сопровождать Людовика в его втором крестовом походе. Возможно, это объясняется тем, что спустя несколько десятилетий он сохранил острое воспоминание о своем отъезде в 1248 году[61].

3

Из Парижа в Эг-Морт

(январь-июнь 1270 года)

Людовик IX в 1270 году

Людовик IX родился в апреле 1214 года, в 1270 году ему было 56 лет, и он правил Францией с 1226 года. Здоровье короля всегда было шатким. В 1244 году тяжелая болезнь, дизентерия или малярия, угрожала лишить его жизни, и именно по этому случаю он впервые принял крест. Во время египетской кампании он заразился тем, что Жуанвиль называет "армейской болезнью", возможно, цингой. Болезнь, говорит Жуанвиль, "была такова, что усыхали все мышцы ног, кожа на икрах покрывалась черными, как старый сапог, землистого цвета пятнами, а десны начинали гнить; и никто не мог излечиться от этого недуга, разве что умереть. Признаком наступавшей смерти было то, что из носа начинала идти кровь". Жуанвиль преувеличивает, и хотя они оба пострадали от болезни, а короля, кроме того, поразила сильная диарея, им обоим удалось спастись, отчасти благодаря помощи египетских врачей. За несколько недель, проведенных в плену у мамлюков, Людовик подвергся многочисленным мучениям. Ему угрожали пытками, а его тюремщики даже обещали предать его смерти, если он не примет ислам. Однако, согласно Жуанвилю, который утверждает, что услышал это от самого короля, сарацины хотели прежде всего заставить Людовика сдать крепости, принадлежащие военным Орденам, тамплиерам и госпитальерам, в Святой Земле и для этого они были готовы подвергнуть его пытке bernicles (раковина), "самой жестокой пытке, какую только можно претерпеть; это две сложенные доски, утыканные по краям зубьями; они входят одна в другую и связаны по концам ремнями из бычьей кожи. И когда в нее хотят поместить человека, его кладут набок и помещают ноги между шипами; а потом сажают человека на доски; после чего не остается и половины ноги, кости которой не были бы совершенно раздроблены". Людовик, всегда бывший во всем образцом, как говорят, просто ответил сарацинам, "что он их пленник и что они могут делать с ним все, что захотят". К последствиям болезни и шока от плена следует добавить, после возвращения в королевство, лишения и унижения, которым Людовик подвергал себя как вечный кающийся — несмотря на предупреждения своих духовников, которые советовали ему, например, есть мясо по понедельникам, когда он уже не принимал его по пятницам. Таким образом король был человеком преклонного возраста, страдающим болями в правой ноге, периодической глухотой, с расшатанными зубами, иногда настолько слабым, что его нужно было поддерживать при ходьбе[62]. Жуанвиль с умилением вспоминал короля, которого он знал в юности: "Никогда я не видел более красивого человека при оружии, ибо он выделялся высотой своих плеч над всеми своими людьми с золотым шлемом на голове и немецким мечем в руке". Двадцать лет спустя красивый 35-летний рыцарь, который в июне 1249 года отплыл на своем корабле, чтобы сразиться с сарацинами, стал не более чем далеким воспоминанием[63].

Однако этот человек по-прежнему производит впечатление. Один из его агиографов, Гийом де Шартр, отмечает, что многие были поражены, увидев "человека столь скромного, столь кроткого, без силы в теле, без суровости в обращении, способного спокойно управлять таким королевством". В ходе расследования добродетелей Людовика брат Симон дю Валь, настоятель доминиканского монастыря в Провене, уточнивший, что он сам посещал великих людей мира, королей, принцев и прелатов, вспоминает, что никогда не был в присутствии Людовика "без большого почтения и страха, как если бы посещал святого". Этот король, который близко общался к бедными и больными, который прикасался к золотушным и кормил прокаженных, озадачивал окружающих и восхищал своих современников, как в королевстве, так и за его пределами, в том числе в арабо-мусульманском мире. "Он обладал рассудительностью, твердостью и религиозностью в понимании франков, которые очень доверяли ему и у него был прекрасный рост", — так говорит один египетский историк, современник Египетского крестового похода[64].

При дворе Людовика было мало развлечений. Король отказывался говорить о ком-либо плохо и запретил кому-либо сквернословить Бога или Деву Марию. Жоффруа де Болье сообщает, что, например, он приказал прижечь нос и губы парижскому горожанину, который богохульствовал. Правда, столкнувшись с непониманием, которое многие в его окружении и в других местах проявили к его суровости, Людовик объяснил, что с радостью согласился бы "быть заклейменным каленым железом при условии, что в его королевстве не будет мерзкой божбы". Однажды, Людовик был подвергнут тайному бичеванию духовниками, чтобы искупить свои грехи в пятницу, день памяти смерти Христа. В этот день, каждую неделю, король даже запрещает себе смеяться. В Страстную пятницу он запретил своим детям носить головные уборы "из любви к Иисусу Христу, Который в этот день был увенчан терновым венцом". Его благочестие также отражалось в его скрупулезном посещении богослужений, которое даже его агиографы считали чрезмерным, поскольку этот человек, который был весьма авторитарным, буквально навязывал свой ритм жизни окружающим. Его дети должны были слушать мессу, канонические часы на которыми разбит день и регулярно слушать проповеди, большим поклонником которых был их отец. Более того, он предназначил двух сыновей, родившихся у него во время первого его крестового похода, Жана и Пьера, к монашеской жизни. Один должен был стать доминиканцем, а другой францисканцем — но оба выбрали другой путь, против которого их отец в общем-то не возражал. Людовик также хотел, чтобы его родственники омывали ноги бедным и у его сыновей не было выбора, но Жуанвиль, также приглашенный на это упражнение в смирении, согласился более чем неохотно!

При королевском дворе трезвость была в порядке вещей. Людовик позволял своим поварам решать выбор подаваемых к королевскому столу блюд, но что еще хуже, он подливал воду в соусы, чтобы ослабить вкус. После возвращения из Святой Земли король больше не носил драгоценных тканей и украшений, ни беличьих мехов, ни тонкого сукна, не использовал ни золотых стремян или шпор. "Его одеяния были из грубой неокрашенной или синей ткани", — говорит Жуанвиль. "Меховая отделка его одеяний и мантий была из замши, заячьего или бараньего меха и вся его одежда была темная, черная или синяя", — сообщает его духовник Жоффруа де Болье. То, что король не тратил на свою одежду, питало его неиссякаемую щедрость к бедным и внимание к больным[65].

Однако Людовик не отказался от пышности когда это было необходимо. Хотя сам он придерживался строжайшей трезвости, его винный погреб содержался в порядке. Когда он собирал своих баронов и рыцарей или принимал короля или посольство, Людовик знал, как показать свою щедрость, неотъемлемую королевскую и рыцарскую добродетель. Он также велел своим сыновьям заботиться о своей одежде, "дабы жены ваши сильнее вас любили, а ваши люди больше уважали", — говорил он им, согласно Жуанвилю[66].

Королевство в покаянии

Аскетизм, который король налагал на себя, отражался на его семье и окружении. Все королевство должно было покаяться. В 1240-х годах, готовясь к своему первому отъезду в Святую Землю, Людовик отправил по королевству следователей, чтобы проверить поведение своих офицеров и получить жалобы от своих подданных. В 1254 году Людовик опубликовал амбициозный указ о реформе королевства, призванный обеспечить "мир и спокойствие подданных, без которых нет покоя самому королю". Целью реформы было как усиление контроля за честностью королевских бальи, сенешалей и прево, так и морализация общества путем максимального ограничения ростовщичества, богохульства, проституции и азартных игр. Как часто отмечают историки, "дух реформ" Людовика был формой искупления его грехов, которые стали причиной неудачи его крестового похода[67].

Негативная реакция баронов на объявление о повторном принятии креста показывает, что Людовик принимает решение единолично. "И кажется, что когда ему излагали что-либо, он не говорил: «Я об этом посоветуюсь», но видя ясную и очевидную правоту, тут же отвечал сам". Жуанвиль лукавит, что видит в этом несомненное качество короля, ведь этот крупный барон, привязанный к обычаям своего сословия, вряд ли мог одобрять личный режим правления, который ввел Людовик. Однако именно так король понимал свою функцию как правителя. Только король несет ответственность за управление своим королевством. "И он сказал, что никто не может быть добрым правителем на земле, если не умеет еще и отказать, смело и твердо, равно как и давать"[68].