Чтение онлайн

– Ты же начал, Дмитрич, чего ты отбрыкиваешься?

– Не-е, пусть Федор, – не сдавался председатель. – Он молодой, ему и карты в руки.

– Не знаю, – сказал громко в наступившей темноте Федор.

– Не знаешь? – удивился Дмитрич. – Хорошо. Хорошо. Скажи, почему не знаешь? Говори, почему не знаешь? Это принципиально. Вот ты молодой, а не знаешь, как это так понимать? Должно быть, стыдно. Так говорю? Так. А что не так? – обратился он к старику, приподнявшись за столом. – Вот я сейчас очень счастлив. Вот как!

– Ну скажи, пред? – попросил Федор.

– Я замечательно счастлив. Почему? Отвечу, подождите. Вот у меня сидишь ты, Григорий Ксенофонтович, и Федор, а вас я люблю. Сидим с теми, кого я люблю, и я счастлив от этого вот так. Сейчас мне больше ничего не надо, никого, кроме вас, кроме того, что сидим, говорим и малость выпиваем. Так говорю? Так. Такое бывает редко. Очень даже редко.

– А мне чего-то не хватает, – сказал старик и вздохнул. – Я тоже люблю, а все равно душа у меня не счастливая.

– Как так? – удивился Дмитрич. – Как же это так? Я счастлив, что вместе, а вы нет. Как же так можно не взаимно. Нет, Григорий Ксенофонтович, вы ошибаетесь: вы счастливы, замечательно счастливы. Иначе быть не может.

Опять в окно с любопытством уставился месяц. Тонко высвистывал в саду ветер. И оттого, что месяц был очень жиденький и ветер высвистывал жалобную тоскливую песенку, стало как-то печально на веранде.

– Я перед вами виноват, – сказал, кашляя, старик.

– Не говори такое, – громко произнес председатель. – Ка-кая чепуха!

– Как так? – удивился председатель. – В чем? В чем?

– Помнишь Ивана Шебко? Я его посадил, считаю.

– Закон его посадил, Григорий Ксенофонтович, ты не имеешь таких правое, чтобы сажать. Пусть он страдает, раз воровал.

Все молчали. Старик включил свет.

– Помнишь Галю Тишину, Дмитрич? – спросил старик. – Помнишь, у нее от ветра дом завалился?

– Ну так что? У колхоза тогда, после войны, денег было как раз на один что ни есть дом. Не мог ей дать.

– Сколько таких случаев? – покачал головой старик. – Сколько? С каждым двором, считай, случалось. Мне скоро, помирать, а вина моя останется.

– Где останется? – спросил председатель, недоумевая.

– В душах у людей…

– А мы тут при чем? Ты-то при чем здесь?

– Значит, перед каждым есть моя вина, и я это понимаю.

– Что бы ты мог сделать, Григорий Ксенофонтович?

– Должен был что-то сделать.

– Что? – не отставал председатель. – Раскрой секрет. Все это такая ерундовская чепуха!

– Нет, Дмитрия, я не знаю, что тогда мог сделать, знаю, что ничего. Я это знаю. Но в этом разве не моя вина, в том, что я не мог ничего сделать для людей? Зачем тогда я был председателем? Уходить надо было с того места. Раз не можешь, не занимай места.

– Вот об чем? – покачал головой председатель. – Вот об чем. Может, Григорий Ксенофонтович, ваша вина, что месяц не оч-чень-то светит, дождь в посевную не идет? Это тогда, если так глядеть, ваша вина, а это не вина. Выкладывай душу свою, всю как есть, чтоб все глядели, какой ты есть сокровенный. Чтоб видно было ее-то, душеньку. Вот, мол, смотрите, а сами решайте, что со мною делать. А не можешь душу показать, тогда ты не человек. Тогда, извините, я ухожу. Вы сколько настроили коровников, домов? Все помня-ят, все! Дети даже, на что уж ребятенки, и те помнят.

– Коровники, а что коровники, не оне счастье приносят. Я во всем виноват, как подумать. Даже вон в этом, что нет жены, сыновей-дочерей. Это разве не моя вина?

Опять заурчал сверчок, опять послышался тонкий свист ветра в саду.

– Федя, знай это, – тихо попросил старик.

– Спасибо, – ответил зачем-то Федор и растерялся, думая, что сказал не то.

– Пройдет скоко-то лет, и меня никто не вспомнит, – все так же тихо сказал старик. – Помяните мое слово. Так мне и надо, так мне и надо, старому дураку.

– Вспомнят, – перебил его председатель. – Василий! – крикнул он. – Иди сюда! Живо!

Пришел мальчик. Включили свет.

– Скажи, Вася, – спросил председатель, волнуясь, – скажи, Василий, кто такой дедушка Григорий?

Старик с любопытством уставился на мальчика, Федор подвинулся поближе и ждал, что же он скажет, а мальчик, удивленный и заспанный, моргал и ничего не говорил.

– Кто? – спросил отец.

– Дедушка, – ответил мальчик.

– Знаем, дурачок, что дедушка. А еще кто? Кем он был?

– Он не родной дедушка, а родной, Копылов, умер.

– Хорошо. А еще кто?

– Старенький старик, один живет.

– Знаем мы это. Говори дело: кто еще?

– У него козел есть, а ни у кого нет такого, чтоб папку с ног сбивал.

– А еще?

– А еще он очень замечательный, как ты, папка, говоришь всегда.

– Так-так, иди, Василий. Я смотрю, ты прямо спишь, во сне прямо нам отвечаешь, шасть спать. Одни глупости знаешь, и все.

Мальчик ушел.

– Через сто лет, даже раньше, чтоб мне провалиться сейчас под землю, будут сказки о тебе сказывать, Григорий Ксенофонтович. Будет новый Тургенев, он все сделает. Он великий человек. Одно сказать – земляк! Я сам из того же села, что Тургенев, оттуда родом.

Помолчали.

– О чем говорить будем? – спросил председатель.

– Обо всем, – сказал Федор, чувствуя себя счастливым, как никогда. – Обо всем нужно говорить. Только о серьезном.

– Как же, – поддержал председатель, – мы народ серьезный. Вот жизнь будет через несколько многих лет. Замечательная жизнь!

– Это да, – поддакнул Федор.

– Вот тогда Тургенев скажет свое слово. Верно говорю? Ты любишь Тургенева? Как же его не любить?

– Я Базарова люблю, – ответил Федор. – Я его двадцать восемь раз читал, особенно некоторые места. Где стреляются там, читал? А там, где он рассуждает, а? О жизни? Во! Ну, знаешь, это, конечно, знаешь, оё-и!

– Подожди, Федор, Базаров – это не родственник Семена Тихоновича, бригадира?

– Не знаю.

– Раньше писатели брали героев из своих сел, может, они его предков взяли. Это сейчас все про выдумку пишут, а тогда нет, не было этого. Я Тургенева, Федор, не читал. Впрочем, в детстве было. Я уже девять лет книги не читаю. Если только по одной в год. Некогда. Работа. В четыре утра встаешь, а в десять – одиннадцать вечера домой приходишь. Часто позже. Наш бух книги любит. Грамотный, черт, образованный. Все знает. Говорит так, что мороз по коже пробирает.