Чтение онлайн

– Давно здесь? – спросил Федор.

Наталка посмотрела на него и зажмурилась от яркого солнца.

– Я? Я недавно. Не жарко?

Федор выпрыгнул из кабины.

– Хороший у вас председатель, – сказал он, – с таким бы я согласился работать.

– Да, – сказала она, – не очень-то хорош. Возьмите птичницу нашу, добрая такая, умная старушка. Живет со стариком, он инвалид войны. Крыша прохудилась у них. Она попросила денег у председателя, то есть в колхозе, взаймы. Так знаете, что он ей ответил? Нет, не знаете.

– Нет, – согласился Федор.

– «Ни рубля не получишь, – сказал он ей. – Ни копейки. Кому бы другому и дал, а тебе нет». Ты, мол, лодырь и прочее и прочее, еще неприятнее. Она в плач, понятно. Обидно все же, потому что она честная колхозница. Он ее сам на собрании хвалил, прямо на партийном собрании хвалил, а тут давай ругать. Почему, за что? Блажь нашла. То ставит в пример, то ругает. Это ведь безответственно, понимаете? Я не люблю председателя. Поругался с бухгалтером, приехал на птицеферму и давай злость срывать на птичнице. Хорошо это? Не люблю я его.

– Почему? – удивился Федор.

– Я к нему, может быть, слишком критически отношусь, – выдержав паузу, глядя на Федора внимательными, строгими глазами, синими, но такими внимательными и серьезными, что Федор даже смутился, понимая – такие глаза никогда не могут лгать. – Но я иначе не могу и не хочу. Скорее не хочу, чем не могу. Грубиянов я терпеть не могу. Я люблю людей этичных, воспитанных, а он рубит сплеча. Прошло то время, когда рубили сплеча, вот так. А он – что на уме, то на языке, причем это все у него выходит моментально. Он человек момента. Он не помнит ни хорошего, ни плохого.

– Ясное дело, – сказал Федор. – Он только, конечно, добрый больше, чем нет.

– Может быть, – кивнула Наталка, улыбнувшись. – Возможно, я ошибаюсь. Я очень пристрастна к таким людям. В прошлом году, летом, я приехала на работу. Техникум закончила. У них был с высшим, но ушел, поспорил с председателем. Только приехала, меня послали скот сдавать. Поехала. Приемщик хам невероятный, какой-то идиот прямо. Стыд, позор, что в нашем обществе есть еще такие люди, какой-то пережиток прямо, а не человек. Вот этот хам и говорит: уступи этого бычка, накину категорию, приму вне очереди. Я, конечно, возмутилась. Это хамство, государственное добро ему отдай!

– Ясное дело, – поддакнул Федор.

– Расплакалась, смешно даже. Дура дурехой, реву, ужас, кошмар какой-то. Рассказала все председателю, все как есть…

В это время подошла высокая, очень худая женщина, поздоровалась, открыла дверь.

– Наталья Ивановна! – крикнула она. – Вам обрат?

– Да, – ответила Наталка. – Сколько можно, давайте.

– Без подписей председателевых не дам. Есть она?

– Все есть, – ответила Наталка. – Давайте пять фляг обрата, хорошо?

– Не хорошо, но возьмите.

Федор забросил фляги в кузов. Он так легко, одной рукою ставил фляги в кузов, что женщине показалось, будто фляги пустые, и она у одной открыла крышку и заглянула. Фляги были полные.

– Все, – ответила, засмеявшись, женщина. – Наталья Ивановна, ой! У вас шофер. Где достали?

– Нигде, он не кой!

– Ой, правда, одолжите на чуть.

Федор засмущался, сел в кабину, но ему хотелось сказать что-то остроумное, веселое, и он сказал:

– А между прочим, людей сейчас не одалживают. У нас крепостного права нет.

– Ой, что вы говорите! – засмеялась женщина. – Это смотря как, на чуть можно, – продолжала она, показывая ровные, белые зубы.

Поехали к курятнику той же дорогой.

– На чем мы остановились? – спросила Наталка. – Ах, забыла. Так вот, рассказала ему как есть все. Что он ответил?

– Что? – спросил Федор.

– Как думаете – что?

– Не знаю.

– Во-первых, он на меня накричал. Во-вторых, обозвал меня самой глупой дурой, каких только свет видывал. В-третьих, я не выдержала, когда он особенно громко кричал, представляете, на все правление. С ума сойти можно. Я не стерпела – и трах ему пощечину… Как в водевиле!

– Ты? – удивился Федор. – Вы? Пощечину?

– Он, между прочим, остолбенел, глядит на меня совершенно страшенными глазами. У него не поймешь, то ли голубые, то ли серые глаза, средние, в общем. Ну, думаю, как трахнет меня сейчас, убьет же. Душа у меня оцепенела. Ах дура, ха-ха, ох дура! Прошел у него этот шок, он говорит: «Вот я тебя за это люблю. Молодец, цаца, другая бы в плач, а ты наотмашь – трах, и все! Молодец, цаца». Понимаете, у меня вышло как? Как у него? С маху. И это ему понравилось. А я случайно ударила. Я больше люблю бухгалтера, основательный человек. Это человек долга. Узкого, прямого, твердолобого, но долга. Он знает, что делает. Он не фантазер, как председатель. С ним не страшно. Он и умрет спокойно, деловито, уверенный, что так нужно. Такие люди мне больше по душе.

Она замолчала на минуту, глядя на пыль, поднявшуюся по дороге, на дома, на сады, потом глубоко вздохнула, передернула худенькими плечиками, стряхивая осевшую на кофточке пыль, и продолжала:

– У нас пыли много. Я сама жила в деревне Багданчики. Там тоже пыль. Летом из деревни многие отправляют детей к родственникам в Орел, потому что пыль кругом. Техники много. В таком маленьком колхозе, как наш, девятнадцать автомашин, а тракторов двадцать девять. Кошмар! А что вы молчите? – спросила у Федора.

– Конечно, не молчу.

– А что делаете?

– Думаю, – ответил Федор, – думаю, что вы сказали. Серьезно. Я этого всего не заметил.

Подъехали к птицеферме. Федор сел под ветлой и уставился на зоотехника. Она бегала, разносила что-то в сите. Воздух струился, будто плавился. Куры бродили среди берез, ветел, среди обвалившихся стен старой дворянской усадьбы.

– Здесь раньше находился конный завод, – сказала она, поводя рукой вокруг. – Лошадей экспортировали только в Англию. Шестьсот лошадей было у помещика. Сбежал он, то ли посадили его.

Подошел председатель.

– Ознакомились? – спросил он весело. – Замечательно. Нашел в лесу куриное яйцо. Выпил.

– Да, – сказала Наталка, – отлично. Сырые яйца пить нельзя. Тем более колхозные. У вас дома кур хоть отбавляй.

– Я не пью, а тут не сдержался. Наталка, сдавать сколько штук яиц по плану?

– Сто двадцать тысяч штук!

– А сдали, Наталка, сколько?

– Восемнадцать тысяч. Можем сдать еще максимально сорок тысяч штук. Максимально!

– Ох-ох, – встал председатель. – Нога разболелась у меня.