Чтение онлайн

Громов осторожно подхватил меня и легко, как будто я ничего не весила, отнёс на диван. Перед глазами всё расплывалось, лица Максима Петровича разглядеть я не могла. И я отвернулась лицом к стене, прячась ото всех, в том числе и от Громова.

Больше мне никто ничего не говорил до самого приезда скорой помощи. Врачи меня ощупали, послушали, посмотрели, и вынесли вердикт.

— Нервное перенапряжение. А головная боль из-за очень низкого давления усугубила общее состояние. Впрочем, если вы хотите, можем госпитализировать и проверить…

— Нет-нет, — поторопилась уверить я врачей, — я в порядке.

Светочка, стоящая рядом с дверью, скептически хмыкнула. Насупленный Громов недовольно сложил руки на груди, но ничего не сказал.

Мне выписали каких-то таблеток, витаминов, наказали больше отдыхать и гулять на свежем воздухе, и наконец оставили в покое.

Вместе с врачами ушла и Светочка. Я осталась с Максимом Петровичем наедине. Осознав то, что лежу перед ним на диване, я попыталась встать, но потерпела сокрушительное поражение — голова кружилась так, как будто я только что слезла с карусели.

— Куда ты… — Громов моментально подскочил ко мне и помог улечься обратно. — Ты чего, дурочка? Лежи.

— А…

— Без «а». Попробуй поспать.

Погладив меня по волосам, Громов ушёл к своему рабочему столу. Я же послушно закрыла глаза и почти сразу провалилась в тяжёлый, будто свинцовый, сон.

Проснулась я от холода. Открыв глаза, я обнаружила, что в кабинете темно, как в склепе, и только на фоне открытого окна — чья-то тёмная фигура. Приглядевшись, я узнала Громова.

— Максим Петрович, — позвала я его. — Сколько уже времени?

Он обернулся и быстро подошёл к дивану. Сел рядом и положил руку мне на лоб.

— Тебе не холодно?

Я повела плечами.

— Немного. Но вы не ответили на вопрос…

— Ты хочешь знать, сколько ты проспала? — Громов снял с себя пиджак и накрыл им меня. — Сейчас полседьмого. Я боялся тебя будить.

— Почему?

Несколько секунд Максим Петрович молчал.

— Просто хотел, чтобы ты отдохнула подольше. Ты очень напугала меня сегодня.

Громов встал с дивана, подошёл к своему столу и включил маленькую лампу. Я поморщилась, но зато теперь я видела его лицо. Пусть он сидел спиной к свету, всё же глаза разглядеть я могла.

— Я сама себя напугала, — сказала я, когда он, вернувшись, вновь сел рядом со мной. — Я ни разу в жизни не падала в обморок. Ну, если не считать того дня, когда меня чуть не изнасиловали. Но тогда был какой-то другой обморок…

— Всё бывает впервые, — Максим Петрович улыбнулся. — Даже обмороки.

Он немного помолчал, а затем, взяв меня за руку, тихо спросил:

— Тебе стало лучше?

Я прислушалась к себе.

— Да, намного.

— Хорошо. Я хотел тебя спросить… Тот доктор, который тебя смотрел, сказал, что-то спровоцировало обморок. Ты бы не потеряла сознание, если бы не сильнейшее потрясение. И я хотел бы знать, из-за чего так получилось.

Я вздрогнула всем телом. И от Максима Петровича это не укрылось — он сильнее сжал мою руку.

— Пожалуйста, Наташа, скажи мне. Ты ведь знаешь, что я никогда тебя не обижу. Просто я должен знать, чтобы это больше не повторилось.

Я прикрыла глаза. Признание почему-то далось очень тяжело…

— Я боюсь цветов, — сказала я тихо. — С тех пор, как умерли родители. Вы несли в руках букет, очень похожий на тот, что был на похоронах.

Тут меня вновь затошнило, и я, вырвав руку из ладони Громова, зажала себе рот. Но спазмов больше не было.

Секунду спустя Максим Петрович обнял меня. Просто обнял, очень осторожно, как хрустальную. И тошнота ушла, руки безвольно опустились, не в силах дотронуться до этого человека…

Громов приподнялся и, посмотрев мне в глаза, погладил по щеке.

— Расскажи мне всё, Наташа. Всё, что тебя беспокоит. Расскажи мне всё, как тогда, после ночного клуба. Ты ведь доверяешь мне?

Я кивнула. Но всё, что меня беспокоит, я не рассказывала никому и никогда.

— Я не могу, Максим Петрович, — шепнула я, пытаясь удержать рвущиеся наружу слёзы. Ну зачем он спросил, зачем? Я так старалась не думать…

— Ты сильная девочка, Наташа, — сказал Громов спокойно и вновь взял меня за руку. — Ты сможешь.

И тут меня прорвало, как плотину. Я закрыла глаза и мелко затряслась, чувствуя, как слёзы, хлынувшие из глаз, обжигают мои щёки.

— В тот день, когда погибли мои родители, мы должны были ехать с утра в магазин. А я уже проснулась в отвратительном настроении и портила его всем окружающим. Огрызалась, грубила. Из-за меня родители задержались дома, мама пыталась со мной поговорить. Я уже и не помню, почему тогда была такой, наверное, какая-нибудь глупость по поводу моей первой любви. Мама уговаривала меня не сидеть дома и поехать с ними в магазин, а я… я…

Я задохнулась, всхлипнула и горестно завыла. Громов молча сжал меня в объятиях, и через несколько секунд я продолжила:

— Я сказала маме: «Отстань, никуда я не поеду. Отвяжись от меня. Я хочу быть одна. Каждый человек имеет право на одиночество». Я навсегда запомнила обиду, промелькнувшую у неё в глазах. Мама просто развернулась и ушла, за ней и папа ушёл… Молча. И больше я их не видела!..

Я забилась в объятиях Громова, но он, сжав зубы, схватил мои руки, прижал к дивану и навалился на меня всем корпусом, не давая вырваться. Всё, что я могла — сучить ногами по дивану и вертеть головой…

Столько слёз из меня уже давно не выливалось.

— Понимаете? — я задыхалась, но уже не могла остановиться. — Я сказала, что имею право на одиночество, и я получила это право! Я заслужила его…

— Наташа, — нарочито громко сказал Максим Петрович, — неужели ты думаешь, что твои родители на тебя сердятся за те слова?

— Дело не в этом! — всхлипнула я. — Мне было не четырнадцать лет, Максим Петрович… Пару недель назад мне исполнился двадцать один год! А я вела себя, как капризный подросток. Я была плохой дочерью, я никогда не ценила их, и получила то, что хотела… Своё право на одиночество. А больше я ничего не заслуживаю.