Чтение онлайн

–  Это хорошее дело, душечка.

–  Я заметила, - продолжала Настасья Львовна, - что у него не так хорош вход: правую ногу он выставляет слишком вперед, когда кланяется. Не взять ли ему, друг мой, несколько уроков у танцмейстера, особенно для входа, потому что танцует-то он прекрасно?

–  Гм! Зачем бы, кажется, душечка? Это, по моему мнению, просто утонченность. Я и без танцевальных учителей вышел в люди.

–  Вы?
– да что вы вечно себя в пример ставите?
– мало ли что было прежде!..

В эту минуту вошла Анна Львовна, сестрица Настасьи Львовны по отцу. Настасья

Львовна чрезвычайно уважала ее и руководствовалась ее советами, несмотря на то, что та была моложе ее девятнадцатью годами. Анна Львовна имела 10000 рублей, которые отдавала в проценты, и получала с них по 800 рублей ежегодного дохода.

Она была модница, все говорила о том, что делается в большом свете, прекрасно вышивала шерстью, читала французские романы и с одной дамой, у которой жила прежде, выезжала на балы в танцклассы к Квитковскому и Марцынкевичу.

Матвей Егорович и Настасья Львовна, до переселения к ним в дом Анны Львовны, жили без всяких затей, как еще и теперь живут очень многие коллежские и даже статские советники, приобретающие деньги своими трудами. Они проживали только то, что получали, и этих денег им было слишком достаточно. У них всегда был хороший и сытный стол, бутылка ординарного вина, а по воскресеньям кондитерские пирожки. На окнах в гостиной у них не было занавесок, но зато стояли два или три горшка ераней; мебель вся красного дерева, обитая барканом под штоф, а на столе, у зеркала, под колпаком, алебастровая ваза с запыленными цветами. Анна Львовна очень легко внесла дух реформы в дом сестры своей: через три месяца после ее перемещения в этот дом окна гостиной Настасьи Львовны красовались кисейными занавесками, а сама она стала все говорить о свете и светских удовольствиях, - купила себе новый чепец с цветами и бантами и сшила новое шелковое платье.

Наружность ее также значительно изменилась: лицо сделалось гораздо белее и румянее, и две или три морщины будто каким-то чудом совершенно сгладились. Люди, привыкшие к злоречью, говорили, будто Анна Львовна белилась и румянилась и присоветовала делать то же сестре своей. Расходы Настасьи Львовны ежедневно стали увеличиваться; потребности ее неприметно становились шире и шире; Анна

Львовна усердно старалась развивать вкус и понятия своей сестры - и Настасья

Львовна делалась все более и более светскою, даже несколько ветреною, хотя ей было уже 47 лет. После полугода своей новой жизни она увидела, что у нее недостает денег на расходы, и принуждена была занять тысячу рублей тихонько от мужа.

–  Здравствуй, Анета!
– сказала Настасья Львовна, увидев входящую сестру и не докончив своего возражения мужу.

–  Здравствуйте, Анна Львовна, - сказал Матвей Егорыч, привстав с своего места,

–  хорошо ли почивали-с?

Анна Львовна очень громко произнесла бонжур - и села к чайному столу.

–  Что это у тебя шевё-лис? разве уж так носят?
– спросила Настасья Львовна у сестры, глядя пристально на ее прическу.

–  Да… разве вы не заметили на последней картинке? Пожалуйста, сестрица, не наливайте мне так сладко. Мари, потрудитесь принести мой платок… Здесь что-то холодно, - продолжала она, оборачиваясь к своей племяннице, которая до сей минуты сидела никем не замеченная.

Белокурая, бледная, но очень стройная девушка встала и вышла из комнаты.

Анна Львовна немного прищурилась и посмотрела ей вслед, едва заметно улыбаясь.

–  А что, мы поедем, сестрица, в четверг к Николаю Петровичу?

–  Непременно поедем. Я сейчас только об этом говорила с Матвеем Егорычем. Я хочу взять с собою Володю, - пора же ему начать выезжать в свет. Ну да и Маше надо бывать в этих обществах, хоть я заранее знаю, что из нее ничего не сделаешь. Все-таки я исполню свой долг…

–  Эге-ге-ге!
– сказал Матвей Егорыч, смотря на свои часы, - да уж десять часов. Пора и на службу царскую; а Володя-то, Настасья Львовна, каков?
– в восемь часов сегодня в департамент ушел.

–  Я его и не видала, голубчика. Вы его там совсем замучите своими делами.

–  Ничего, ничего; пусть себе привыкает к делу… - возразил Матвей Егорыч, приятно усмехаясь, - молодому человеку надо думать о карьере.

Когда Матвей Егорыч ушел, Анна Львовна обратилась к сестре.

–  А какое вы платье оденете в четверг? лиловое гроденаплевое или пунсовое?

–  Вот я уж об этом хотела с тобою посоветоваться, Анюточка. Как ты думаешь?

–  Наденьте, ма шер, лиловое и свой новый чепчик с розовыми лентами.

–  В самом деле. Я тебе очень благодарна за этот чепчик: он мне так к лицу.

–  Вам бы надо купить блондовую косынку; нынче это в большой моде. На последнем бале у французского посланника все были в блондовых косынках.

–  В самом деле? да ведь блондовые-то косынки дороги!

–  И, полно-те! Как будто вы бедная! На вас все обращают внимание; вы в таком чине, вам нельзя же хуже всех одеться, - вы живете в свете.

–  Да, это правда. Мы вместе с тобой поедем в Гостиный двор? Ты сама выберешь мне косынку?

–  Это надо купить в английском магазине.

–  В английском!.. а разве в Гостином дворе нет таких?

–  Как же можно! Уж если иметь вещь, так вещь хорошую.

–  В самом деле. А что, я думаю, надо будет надеть бриллианты?

–  Непременно. Нынче все и на простые вечера выезжают в бриллиантах.

–  Я пошлю Палашку к Носковой завтра же. У нее чудо какие бриллианты… все

Брейтфус отделывал, - с большим вкусом, потому что мой-то фермуар уже слишком прост.

–  Попросите у нее, сестрица, кстати, два фермуара - и для меня тоже.

Глава IV. О том, как иногда много зависит от соло во французском кадриле и каким образом в обществе ведут себя сочинители

В четверг, в семь часов вечера, Настасья Львовна стояла в полном блеске и даже в блондовой косынке перед туалетным зеркалом и поправляла на шее большой изумрудный фермуар, осыпанный бриллиантами, любуясь их блеском.

–  Ну, что, Анюточка, хорошо я одета?

–  Премило, - ответила Анна Львовна, натягивая перчатки и входя в спальню. Анна

Львовна была разряжена блистательно: платье ее, дымчатого цвета, живописно спускалось с плеч, вполне обнаруживая ее худощавую, ослепительной белизны грудь и длинную шею; румянец ярко горел на щеках, которые картинно разделял длинный горбатый нос. Она была вся смочена духами и пропитана самолюбивыми надеждами.

Вслед за Анной Львовной вошла дочь Настасьи Львовны в простом белом платье и в белом газовом вуале. Она была бледна сравнительно с своей маменькой и тетенькой.

Казалось, предстоящее удовольствие нимало не радовало ее. Она, однако, с любопытством посмотрела на фермуар, горевший на груди ее матери, - и отошла в сторону.