Чтение онлайн

Простим ученым их самооценку. Ибо скромности они учатся у президента РАН академика Ю.С. Осипова. Выступая 22 декабря 1992 г. на общем собрании, Ю.С. Осипов жаловался на процесс катастрофического сокращения научного потенциала: мрут и бегут. Мрут старые, бегут молодые. Одним словом, куда ни кинь, всюду клин. И что же? Оказывается, несмотря на все эти страсти, мы остаемся «самой большой научной силой в мире». Более того: «…за последние годы… усилилось влияние российских ученых на мировую науку» [661] . Математик Ю.С. Осипов виртуозно доказал новую теорему: чем интенсивнее нищает наука, тем более сильной она становится. Что тут скажешь? Лучше помолчать [662] .

Парадокс восьмой. Начиная с 1992 г., когда демократическая Россия дружно заспешила в рынок, власти и вовсе от науки отвернулись, решив, что страна не в состоянии содержать на казенном коште всю армаду научных работников.

Точно рассчитав, что за десятилетия планового производства научных кадров наука оказалась избыточно засоренной бездарями и балластом, правительство сделало странный, а для науки убийственный, вывод: избавляться от балласта, приводить численность научных кадров к оптимальной величине оно отдало на откуп научной номенклатуре, т.е. по сути наиболее агрессивной и инициативной части того же балласта. Академический монстр, скроенный по-сталински надежно еще в 1929 г. и беспредельно угодопослушный, остался неприкасаемым и более того теперь он должен был руководить «демократизацией» посткоммунистической науки. Наука оказалась поэтому не просто заброшенной, она была сознательно брошена в объятия научного чиновничества. А уж как оно способно «демократизировать» науку, догадаться несложно.

Таковы основные парадоксы первых 14 лет жизни постсоветской науки в условиях народившейся «демократии дикого Запада» и стихийно складывающегося российского рынка, живущего пока не столько по законам, сколько «по понятиям».

Судя по всему, наука к подобным условиям адаптироваться не в состоянии принципиально.

С чем же подошла советская наука к судьбоносному для нее реперу – смене общественно-политического устройства страны, при котором новопровозглашенная система оказалась хотя и избыточно амбициозной, но абсолютно недееспособной в плане содержания на пристойном уровне культуры, образования, медицины и науки.

Что касается науки, то «нахлебников» новая Россия получила с избытком. Ведь советская наука – это гигантская система, проросшая из советского строя, преданно обслуживавшая советскую власть. Развивалась она в условиях глобального идеологического давления при безоговорочном подчинении советской власти и без автономного социального пространства [663] .

Подобная наука подогревалась властью созданием элитных научных городов, поощрением плохо проработанных и явно страдающих гигантоманией научных проектов, всячески поддерживая те начинания, которые были ориентированы на престиж и способствовали демонстрации преимуществ социалистической системы. Явное уродство подобной ситуации, что мы уже отмечали, было в том, что значительная часть «особостей» советской науки явилась продуктом сознательной деятельности самой научной элиты [664] . Она уже сроднилась с советскими властными структурами и была неотличима от них.

Поэтому когда на общем собрании Академии наук СССР 20 марта 1990 г. ее президент Г.И. Марчук заявил, что «на данном этапе развития нашего общества наблюдается несколько пренебрежительное отношение к науке» [665] , то он, вероятно плохо себе представляя социальную историю русской науки, не лукавил, ибо хорошо помнил, как «сытно» еще совсем недавно жила наука, а о том, какова была ее ответная плата за подобную щедрость, предпочел умолчать.

Раз наука государственная, извольте платить! Подобная позиция стала для научной номенклатуры традиционно удобной. Ведь советские ученые привыкли, по словам Л.А. Арцимовича, «жить на ладони государства и согреваться его дыханием».

А нужны ли они этому самому государству, этот вопрос не поднимался, ибо сказать да – значит выдать желаемое за действительное, и все это прекрасно понимали; сказать нет – пришлось бы доказывать эти слова, что практически невозможно сделать, ибо любой оппонент с легкостью выведет тебя в заоблачные выси государственной демагогии и, само собой, выставит клеветником. Но, как бы там ни было, два слова придется сказать и на эту тему.

Ранее, при царе, о востребовании достижений науки вообще речь не шла, наука с экономикой не стыковалась. При советской власти стали понимать, что достижения науки не должны повисать в воздухе, их надо использовать. Появилось новонайденное словцо: внедрение. Внедряли в основном для отчетности: в каждой тематической разработке был раздел о «внедрении» результатов в народное хозяйство, Академия стала заключать договора с заводами и колхозами.

Одним словом, шли откровенные игрища в «полезность» любых научных результатов. Партийное начальство это вполне устраивало, а тот факт, что реального влияния на экономику страны экстенсивно развивавшаяся советская наука не оказывала, коммунисты отвергали напрочь. Лишь в годы перестройки об этом стали говорить открыто. Привело же подобное положение к тому, что стала бросаться в глаза отчетливая диспропорция между величиной накопленного страной научного потенциала и явно недостаточным уровнем достигнутой во всех сферах практической организации жизни общества: на производстве, в сельском хозяйстве, медицинском обслуживании, уровне образования и т.д.

Что тут долго говорить: практическая жизнь людей в Советском Союзе так и не стала зависимой от достижений науки.

Тогда же, в конце 80-х годов, стали открыто писать о том, что по многим позициям советская наука оказалась в хвосте мирового прогресса. Однако до причин докапываться не стали, занялись более привычным делом – поиском «врага». И занялось этим научное чиновничество. Аппарату истина была не нужна. Аппарат должен был сохранить свою невинность. И полились обличительные реки. Госплан все беды связывал с оторванностью от реальных нужд страны академической науки, а Академия наук бичевала недальновидный практицизм деятелей промышленности. Причем «чистоту своей формулы», как сказал бы Е.Н. Трубецкой, отстаивали не нобелевские, а ленинские лауреаты, достойные представители научной и государственной бюрократии.

На начало «перестройки» львиную долю ассигнований получала, так называемая, прикладная, или отраслевая наука (~ 90 %) и лишь около 10 % доставалось фундаментальной науке, т.е. институтам Академии наук СССР.

В процентах от национального дохода на науку расходовалось: в 1970 г. – 4 %, 1980 г. – 4,8 %, 1985 г. – 5 %, 1987 г. – 5,5 %. (Это, само собой, без военных затрат) [666] .

А вот где эти расходы «осваивались». В 1987 г. в СССР вместе с вузами было 5089 научных учреждений, из них чистых НИИ – 2649. В этих самых НИИ в 1986 г. значилось 4546 тыс. человек.

Если науку распределить по отраслям, то, по данным Г.А. Лахтина, к концу 1986 г. в промышленности СССР работало 1552 научных учреждения, в сельском хозяйстве – 909, в здравоохранении – 471. Заметим, кстати, что у разных авторов общая численность работавших в НИИ на начало «перестройки» колеблется от 4,5 до 8 млн. человек [667] . Последняя цифра явно завышена.

В РСФСР была сосредоточена львиная доля научных учреждений СССР – 4646 (~ 60 %), из них НИИ – 1762 (на 1990), затем, согласно отмеченным нами парадоксам, по мере нищания науки число НИИ росло и в 1994 г. их уже было в целом по России 2166 [668] .

Итак, расходы на науку в СССР к 1990 г. оценивались в 2,1% от валового внутреннего продукта и были вполне сопоставимы с западными мерками: Япония тратила на науку 2,98%, ФРГ – 2,88%, США – 2,82%, Франция – 2,34% [669] . С другой стороны, расходы на науку в США с 1980 по 1985 год росли более чем на 7 %, а с 1985 по 1991 г. всего на 1,2 % в год. Если же проценты обратить в наличные деньги, то выяснится, что США на свою науку расходуют больше, чем Япония, ФРГ, Франция и Англия вместе взятые [670] .