Чтение онлайн

Дальнейшая расшифровка этих цифр покажет, к примеру, что на фундаментальную науку даже в 1986 г. США тратили в 20 раз больше средств, чем Советский Союз [671] . И еще один немаловажный нюанс: отдавая приоритет фундаментальной науке, в США тем не менее более всего поддерживают так называемые «науки о жизни» (Life science), т.е. биологию, медицину и сельскохозяйственные науки, ориентированные прежде всего на человека. По сумме финансирования в академическом секторе эти науки поглощают 53% средств, тогда как на физику, химию и все прочие естественные науки ассигнования не превышают 15% [672] .

Так как человек в России никогда не был самодостаточной ценностью, то можно с большой долей уверенности утверждать, что Life science не станут приоритетными для русской науки. Для нас традиционная ценность – это сила, т.е. ВПК, а потому когда экономика России будет в состоянии финансировать нашу национальную науку в достаточном объеме, то, скорее всего, львиная доля расходов будет вновь направлена на накачку мускульной силы государства. Эта «особость» российской науки, судя по всему, неискоренима.

Итак, когда в 1991 г., особенно после путча ГКЧП, руководство страны убедилось, что всё уже они «перестроили», то решили начать демонтаж социалистического наследия, но так, чтобы рядовой гражданин вообще потерял всяческие ориентиры, чтобы он не успел очухаться и на протестующий митинг собраться… А, впрочем, кому какое дело до этого самого рядового гражданина? Ведь за «реформы» взялись молодые люди, которые не страдали «комплек-сом обратной связи». Они все делали по учебникам, делали точно так же, как «там у них на Западе» и назад не оглядывались.

Что же произошло в 1992 г.? Россия в том году, как известно, свернула с наезженной колеи плановой экономики на рыночное бездорожье. Как только были «отпущены цены», они стремительно пошли ввысь, причем за их ростом бюджет явно не поспевал. Быстро выявились монополисты в энергетике, связи, коммунальном хозяйстве и т.д. Это и явилось секирой, которая отсекла от науки главное – исследовательский процесс. Если в 1991 г. на научные исследования тратилось 50% бюджетных средств, то уже в 1992 г. всего 3%, а 97% поглощали коммунальные платежи и нищенская зарплата. Причем бюджетом 1992 г. на науку было предусмотрено лишь 2,6% от валового продукта, что покрывало всего 16% от нужных затрат [673] . Это и есть обвальное обнищание.

Наука на это отреагировала мгновенно: только за 1992 г. численность научных кадров сократилась на 380 тыс. чел., а доля занятых наукой в общей массе трудовых ресурсов страны, которая и в былые времена не достигала 4%, резко снизилась. Начался процесс интеллектуальной деградации общества [674] . В 1993 г. ситуация ухудшилась: ассигнования на науку в сравнении с 1990 г. упали в 10 раз. В 1994 г. бюджетом была предусмотрена уж вовсе никчемная доля расходов на науку – 0,6% от внутреннего валового национального продукта, что сопоставимо с оценкой значимости науки в странах Африки. Из этой мизерной суммы 48% уходило на зарплату, 35% на коммунальные услуги и лишь 17% на саму научную ра- боту [675] . Естественно стало уменьшаться число научных сотрудников Академии наук. На 1 января 1995 г. оно составляло 59,6 тыс. Причем «искажения в структуре “человеческого потенциала” науки приняли такие масштабы, что его воспроизводство даже на нынешнем… уровне уже невозможно» [676] .

Что это за искажения? Если не затрагивать нравственные аспекты человеческого потенциала, а обратиться к фактам, то выяснится следующее. Ориентация ученых по научным интересам, сложившаяся еще в советское время, сейчас не устраивает запросы общества. Наибольшее число ученых тогда было занято техническими (47,4%) и общественными науками (23,3%) [677] . В настоящее время именно эти отрасли знаний менее всего актуальны, поскольку технические науки, наиболее тесно связанные с промышленностью, по чисто российской «особости» никогда ею не востребовались, а сейчас и вовсе оказались никому по сути ненужными, а общественные науки в том виде, в каком они культивировались ранее, в настоящее время просто относятся к категории лженаук.

Есть еще один аспект «искажения». Касается он традиционной для советской науки погоне за «валом». Академик П.В. Волобуев отметил в этой связи, что «вал» планового роста научных кадров долгие годы подменял разумные критерии оценки их значимости. Мы искренне гордились тем, что у нас одних «остепененных» ученых более полумиллиона. «И старались не вспоминать, какова их отдача. Иначе пришлось бы признать, что, имея четвертую часть всех научных работников на планете, мы даем, по приблизительным экспертным прикидкам, не более 15 процентов научной продукции. А может быть и меньше» [678] .

Переходя на язык эмоций, можно повторить слова профессора Е.В. Семенова и сказать, что в 1992 г. советскую науку столкнули в пропасть, при этом кое-что разбилось, деформировалось. Но что-то и уцелело. Иными словами, все произошедшее – «абсолют-ный приговор отечественной науке» [679] .

Возникает только вопрос: какой науке? Если притащенной, то туда ей и дорога. Если нет, то следует соотнести необходимую потребность в науке на нынешних рычагах политико-экономических весов рыночной экономики с финансовыми реалиями государства. Ведь мы такие бедные потому, что слишком умные! [680] Это еще одна неустранимая «особость» российской действительности, одним их первых подмеченная А.С. Грибоедовым.

От избытка ума даже подсчитать умудрились: сейчас России нужно не более 300 тыс. ученых, их же сейчас около 1,5 млн [681] . И что же прикажете делать с остатком в 1,2 млн человек? Всех – на паперть? Или сразу – на свидание с Господом?

Как будто мать родную похоронили, а потому все так громко рыдают, что даже отдельных причитаний не слышно. Иногда, правда, кое-что удается разобрать: те деформации, которые претерпела наука, «ставят под сомнение само существование науки, сохранение ею статуса социального института» [682] . А почему? Ведь надо свои выводы как-то обосновывать, а дефиниции определять. Вопросов, на самом деле, множество, а вразумительного ответа ни одного.

Да, финансирование сократилось слишком резко (но это если считать от разбухшей советской науки), резко упала численность армии ученых (и это, если считать от 4,5 – 6,0 млн. советских «уче-ных», многие из которых даже предмет своих занятий толком не знали).

Приведем ряд цифр, иллюстрирующих только что сказанное.

С 1990 по 1998 г. численность исследователей сократилась в 2,5 раза [683] .

Здесь ключевое слово «сократилось». Не «сократили», а «сократилось», т.е. процесс протекал в режиме самотека: молодые уходили из науки, а пожилые, которым поздно было менять профессиональную ориентацию (хотя, возможно, подавляющее большинство из них должны были уйти из науки еще в молодые годы), оставались преданными научной работе.

Отсюда еще две цифры: в 2000 г. средний возраст занятых наукой превышал 49 лет, а средний возраст докторов наук зашкаливал за 61 год [684] .

С 1991 по 1993 г. (начальная фаза «реформ») ассигнования на науку упали почти в три раза. Особенно пострадали отраслевые НИИ: число сотрудников в них сократилось вдвое; зато доктора наук стали размножаться, как генералы в армии, простым делением – на самом деле, число «докторов» за этот же срок выросло втрое [685] . Сразу и не поймешь: как же реагировать на все это – то ли смеяться (нервно), то ли ухмыляться (ехидно).