Чтение онлайн

Отец с хрустом раскрыл книгу и зажег вонючую сигарету.

– Маленький, жирный, один глаз у него был стеклянный, а еще он носил рыжий парик... А теперь проваливай, дай почитать спокойно.

Вернувшись к себе, я обнаружил, что Пандора с мамой завели один из тех тошнотворных разговоров, которыми так увлекаются современные женщины. Они сыпали словечками вроде “нераскрытый”, “потенциал” и “идентичность”. Пандора стрекотала про “окружающую среду”, “социальную экономику” и “шовинизм”. Я вынул пижаму из ящика комода, сигнализируя тем самым, что их разговор меня утомил, но ни та ни другая не поняла намека, и мне пришлось переодеться в ванной. Когда я вернулся в комнату, она была полна дыма от французских сигарет, а дамы взахлеб трепались об Общем рынке и относительности каких-то “молочных квот”.

Я попытался переждать, наводя порядок на столе и складывая одежду, но они продолжали трещать, сидя по разные стороны на моей кровати, даже когда я улегся в постель. Когда же они добрались до крылатых ракет, я был вынужден вмешаться и попросить всеобщего разоружения, мира и покоя.

К счастью, пес ввязался в драку с шайкой уличных собак и матери пришлось разнимать представителей собачьей породы, орудуя шваброй. Я воспользовался возможностью пообщаться с Пандорой.

– Пока вы с моей матерью болтали о всяких пустяках, я формулировал весьма важные идеи. Я решил встряхнуть все общество.

– Хочешь устроить вечеринку? Новогодний маскарад? – оживилась Пандора.

– Нет! – заорал я. – Я хочу основать политическую партию... ну, скорее, движение. Оно будет называться Движением Моула, членский взнос – 2 фунта в год.

Пандора поинтересовалась, что она получит за два фунта в год.

– Дискуссии на самые волнующие темы, стимуляцию – как творческую, так и разную другую... в общем, много всего, – ответил я.

Она хотела еще о чем-то спросить, но я закрыл глаза и притворился спящим. В моих ушах звучал мерный стук ее тяжелых ботинок, когда она на цыпочках шла к двери и спускалась по лестнице. Вот так родилось Движение Моула.

На следующее утро я проснулся с эпической поэмой в голове, она буквально рвалась из мозгов на волю. Даже не почистив зубы, я сел за стол и принялся лихорадочно писать. Прервался я лишь раз, когда пришел книготорговец. Но я отказался от энциклопедий, которые он пытался мне всучить, и вернулся к столу. Поэма была закончена в 11.35 утра по Гринвичскому времени. Вот она.

А. Моул

ПРИЕМ У НАРОДНЫХ МАСС

Проснулся в шесть утра. Вставал осторожно, потому что пес развалился на моей кровати, задрав лапы кверху. Сперва я подумал, что он умер, но, пощупав у него пульс, обнаружил признаки жизни и тихонько выскользнул из-под его теплого меха. Пес дико старый, ему необходимо высыпаться.

Измерив грудь и плечи, я хорошенько вымылся холодной водой. Где-то я прочел, что “холодная вода сделает из тебя мужчину”. В последнее время я немного беспокоюсь о моей мужественности; так уж вышло, что, сам того не ведая, я унаследовал слишком много женских гормонов.

Обращался к врачу, но он, как всегда, не проявил сочувствия. Я поинтересовался, можно ли кое-какие женские гормоны удалить. Доктор Грей разразился горестным смехом, а потом, как обычно, посоветовал сыграть в регби, чтобы мне в схватке за мяч как следует по башке вдарили и мозги прочистили. Когда я выходил из его кабинета, он бросил вдогонку:

– И я не хочу тебя больше видеть в течение по крайней мере двух месяцев!

– Даже если я тяжело заболею? – спросил я.

– Особенно если ты тяжело заболеешь.

Не пожаловаться ли на него вышестоящему начальству? Все эти тревоги снизили мою поэтическую производительность труда. Раньше я выдавал по четыре стихотворения в час, а теперь сбавил темп до трех в неделю. Надо беречь себя, а то мой дар совсем зачахнет.

В отчаянии я сел в поезд и поехал в Озерный край (6). Я был поражен красотой тамошней природы, хотя загрустил, обнаружив, что нарциссы не затмевают мой взор, как Уильяму Водсворту, древнему озерному поэту. Я спросил у какого-то старого деревенского олуха, почему нигде не видно нарциссов.

– Сейчас июль, пацан, – ответил он.

– Знаю, но почему нигде нет нарциссов? – повторил я громко и отчетливо (олух явно страдал старческим маразмом).

– Сейчас июль, – рявкнул он.

И я оставил в покое этого бедного малого с помутненным рассудком. Печально, что ничего не делается, чтобы помочь убогим гериатрическим страдальцам. И виновато в том правительство. С тех пор как они начали сыпать крысиный яд в систему водоснабжения, большинство взрослого населения чокнулось.

Я сидел на скале, на которой сиживал Вордсворт, и обалдевал от мысли, что там, где сейчас моя джинса, когда-то был его молескин. Какой-то придурок нацарапал на скале: “А че такое Вордсворт?” Ниже кто-то, более культурный, ответил: “Безмозглый вандал, как ты посмел изгадить священную скалу, которая стоит здесь миллионы лет! Встреть я тебя, запорол бы до смерти. Геолог”. А еще ниже была другая надпись: “Лучше выпори меня. Мазохист”. Съев бутерброды с тунцом и хлебнув диетического оранжада, я отправился гулять вокруг озера, пытаясь поймать вдохновение, но до пяти часов так ничего и не поймал. Посему сунул ручку с тетрадкой обратно в портфель и поспешил на вокзал, чтобы успеть на поезд в Мидлендс.

Мне опять крупно не повезло: я оказался в купе с двухлетними гиперактивными близнецами и их замученной матерью. Когда близнецы не устраивали буйные потасовки на полу, они стояли в двадцати сантиметрах от меня и злобно, не мигая, пялились. Прежде мне ужасно хотелось жить в большом фермерском доме с кучей очаровательных ребятишек. Я воображал, как буду выглядывать из окна моего кабинета и любоваться на них, порхающих среди уборочных комбайнов. Пандора, их мать, скажет: “Ш-ш! Папочка работает”, и детки пошлют мне воздушный поцелуй пухлыми ручонками и побегут в кухню с каменным полом кушать пирожные, которые Пандора только что вынула из печи. Но после общения с этими рехнутыми близнецами я решил не бросать свое семя на ветер. А не попросить ли родителей дать мне денег на стерилизацию в качестве подарка на восемнадцатилетие?

Приехав домой, я прямиком двинул к Пандоре, дабы поведать ей об изменениях, произошедших в моих планах на будущее.

– Au contraire, chеri (7), в случае, если наши отношения продлятся достаточно долго, я бы хотела в возрасте сорока шести лет завести одного ребенка. Девочку. Она будет красивой и необычайно одаренной. Мы назовем ее Свобода.

– Но разве женские репродуктивные органы репродуцируют в сорок шесть лет? – спросил я.

– Mais naturellement, chеri (8), – ответила Пандора. – К тому же к нашим услугам всегда есть пробирка.

В комнату вошел мистер Брейтуэйт:

– Пандора, решай наконец. Ты едешь в Россию или нет?

– Нет. Я не могу оставить кошку.

Разразился жуткий скандал. Я не верил своим ушам. Пандора отказывалась провести неделю в России вместе с отцом только потому, что ее облезлая помойная кошатина намеревалась разродиться в четвертый раз! Когда в споре возникла пауза, я вставил:

– Я бы отдал правую ногу за то, чтобы поехать в страну, где родился Достоевский.

Однако мистер Брейтуэйт не ответил приглашением сопровождать его. Надо же быть таким мелочным! Кооперативный молочный магазин выделил ему два билета на поездку с целью изучения рынка молочных продуктов в Москве. (Миссис Брейтуэйт отказалась ехать, потому что недавно вступила в Социал-демократическую партию.) Выходит, один билет мог пропасть. И все же этот скупердяй не желал предоставлять мне потрясающей возможности изучить революцию в ее колыбели. Когда мистер Брейтуэйт вышел в сад и принялся яростно стричь газон, Пандора шепнула мне: