Чтение онлайн

– Ты поедешь в Россию, обещаю.

Она обрабатывала отца всю неделю. Отказывалась от еды, врубала стереосистему на полную громкость, каждый день приглашала на чай своих приятелей из клуба “Ангелы ада”. Знакомые панки приходили ужинать, а я завтракал у них почти каждое утро. К концу недели мистер Брейтуэйт превратился в развалину, а миссис Брейтуэйт умоляла мужа отвезти меня за Железный занавес. А после того как Пандора устроила в саду концерт регги под открытым небом, мистер Брейтуэйт сдался.

Он явился к нам в воскресенье в 11 утра. Пришлось вытащить родителей из постели и устроить совещание на нашей кухне. Родители отнеслись к моей поездке в Россию с редким энтузиазмом.

– Отлично, Джордж! – воскликнула мать. – Мы устроим себе второй медовый месяц, пока Адриана не будет.

– Ага, малышку свезем к бабушке, – восторженно подхватил отец. – Мы сможем вновь обрести себя, а, Полин?

Они пообжимались немного, но потом все-таки занялись делом. Понимая, что я путешественник-девственник, мистер Брейтуэйт принес анкету, которую я внимательно заполнил под его неусыпным наблюдением. Ошибся я только раз: в графе “пол” написал “чист”, а надо было “мужской”.

Мы перевернули весь дом в поисках моего свидетельства о рождении, пока мама не вспомнила, что оно висит, вставленное в рамочку, у бабушки в гостиной. Отца отправили за свидетельством, а мистер Брейтуэйт повез меня сниматься на паспорт. По дороге, в машине, я пробовал разные выражения лица. Хотелось, чтобы на фотографиях получился настоящийАдриан Моул – отзывчивый и умный, но в то же время загадочный и с легким налетом чувственности. То, что получилось, сильно меня разочаровало. На снимках я выглядел прыщавым юнцом с налетом слабоумия в вытаращенных глазах. Когда все, кроме меня, хорошенько посмеялись над моими фотографиями, мать неохотно выписала чек на пятнадцать фунтов. Затем мистер Брейтуэйт проверил и перепроверил все документы и вложил их в большой конверт. Пока он занимался бумагами, я внимательно его изучал: ведь нам предстоит целую неделю путешествовать рука об руку и жить в одной комнате! Не сгорю ли я со стыда, появляясь на людях с человеком в клешах и цветастой жилетке? Но поздно! Жребий брошен! Судьба соединила нас!

Перед уходом, прижимая к груди конверт с документами, он обратился ко мне:

– Адриан, поклянись, что в течение недели в Москве ты не произнесешь ни единогослова о норвежской кожевенной промышленности.

– Ну конечно! – изумился я. – Если по каким-то причинам вы находите мои краткие лекции о норвежской кожевенной промышленности оскорбительными, я, разумеется, воздержусь от них.

– О нет, – произнес мистер Брейтуэйт, – я нахожу твои бесконечные монологи о норвежской кожевенной промышленности не оскорбительными, но невероятно занудными.

Он сел в машину и отправился в паспортный отдел, чтобы бросить конверт в щель на двери – ведь сегодня выходной.

В кино показали бы, как летят пожелтевшие листья и шелестят страницы дневника, гудят поезда и невидимая рука отрывает листки календаря. Но это не кино, а рассказ от моего имени, и все, что я считаю нужным вам сообщить, заключается в следующем: прошло немного времени, и я получил по почте паспорт и визу. Накануне отъезда из Англии в Россию не обошлось без напутствий. Бабушка предупредила: “Если русские предложат тебе осмотреть соляные копи, откажись и попроси, чтобы тебе показали взамен обувную фабрику”. Мама посоветовала неупоминать о том, как ее в возрасте четырнадцати лет исключили из Лиги молодых коммунистов (Норвичское отделение) за братание с американскими солдатами. Пандора запретила покупать ей светлое янтарное ожерелье, поскольку она предпочитает темныйянтарь. А мистер О'Лири, наш сосед через дорогу, советовал вообще не ездить.

– Все русские – безбожные язычники, – заявил он.

– Ага, – подхватила миссис О'Лири, – и ты такой же, Деклан. Уже два года не ходил к мессе.

* * *

Самым тяжелым испытанием на пути в Россию стало шоссе МI. “Вольво” мистера Брейтуэйта несколько раз едва не попало под встречные грузовики. У Водвордского провала мистер Брейтуэйт совсем пал духом, и умелые руки миссис Брейтуэйт перехватили руль. Я впервые летел на самолете и ожидал по отношению к себе сочувствия и чуть большего, чем обычно, внимания со стороны стюардессы, встречавшей нас в дверном проеме самолета.

– Я первый раз лечу, – обратился я к ней, – и, возможно, мне потребуется ваша забота.

– От меня ты ее не дождешься, англичанин, – ответила она на ломаном английском. – Я буду озабочена управлением самолета.

Мистер Брейтуэйт побледнел, когда узнал, что пилот – женщина. Но потом вспомнил, что он убежденный феминист, и промямлил:

– Замечательно.

Во время полета ничего особенного не приключилось, если не считать неувязки с ремнем безопасности: я застегнул его у себя на горле. Пассажиры сосредоточенно прятали или поедали чесночную колбасу и сливочное печенье, которое нам выдали на завтрак. Но, когда стали разносить водку, они немного развеселились, и к моменту приземления кое-кто был возмутительно пьян и уже не мог достойно представлять западное капиталистическое общество.

В аэропорту было сумрачно и немного нервозно, особенно когда начали раздавать багаж. Почти все путешествовали с чемоданами от “Маркса и Спенсера”, посему возникли споры; пришлось владельцам открывать чемоданы прямо посреди зала и определять на ощупь, где мужские плавки, а где шелковые панталоны.

В темном углу зала прибытия стояла крупная блондинка с табличкой “Интурист”. Пятьсот пассажиров обступили ее и забросали вопросами.

– Я приехал для изучения рынка молочных продуктов, – голосил мистер Брейтуэйт. – Меня зовут Иван Брейтуэйт. Куда мне идти?

Крупная блондинка бросила табличку на пол, сложила ладони рупором и крикнула:

– Всем иностранцам замолчать! Устроили тут московский зоопарк. Садитесь на чемоданы и ждите.

Мы ждали и ждали, над нами перегорали лампочки, сгущалась тьма. Наконец появились четверо с табличками. На одной мы разобрали слово “Сибирь”, на другой – “Москва”, а на следующей – “Молоко”. Мы с мистером Брейтуэйтом встали у таблички “Молоко”, и постепенно к нам присоединились два немецких фермера, трое английских молочников на пенсии и американская семья, страдающая дислексией; им почудилось, будто на табличке написано “Молдавия”. Нас пригласили в автобус, и наша гид принялась рассказывать о московских пригородах, через которые мы проезжали. Дислексическая американская девушка глянула в окно и воскликнула:

– Жуть! А где магазины, хотела бы я знать?

– Солнышко, мы в пригороде, а все магазины в центре, – пояснила ее мать.

Никаких магазинов не просматривалось; правда, один из отставных английских молочников углядел-таки молочную лавку и разразился аплодисментами, а наша гид впервые улыбнулась.

Гостиница выглядела неприступной крепостью и кишмя кишела всеми существующими на земле народностями.

– Проявите терпение, пожалуйста, – крикнула гид, перекрывая шум голосов, – пока я разбираюсь с ключами от ваших номеров! Если я пропаду, спросите Розу. На самом деле меня иначе зовут, но вам мое настоящее имя не выговорить.

Я заснул на мраморном полу. Через несколько часов меня разбудил звон тяжелого металлического ключа над ухом.

Обыскав номер на предмет спрятанных микрофонов, я лег в постель в нижнем белье, ибо бабушка предупредила меня, что за каждым зеркалом установлены телекамеры, а я не хотел, чтобы невидимые соглядатаи насмехались над моими английскими гениталиями. Мистер Брейтуйэт мгновенно заснул на соседней кровати, я же долго лежал без сна, прислушиваясь к трамваям за окном и сочиняя стихотворение.