Рассказы
Шрифт:
– - Давайте ложиться спать. Небось не мешок с золотом, не пропадет...
VII
Левониха не приходила и наутро. Нужно было топить печку, но Катерина боялась браться за это. Старик пошел искать старуху и звать ее домой.
Левониха была у соседей. Она, должно быть, не спала ночь. Лицо ее осунулось, только глаза горели сухим лихорадочным блеском. Когда старик заикнулся, чтобы она шла домой, Левониха закричала:
– - Не пойду! Живите одни! Прогнали, так нечего теперь назад звать!
– - Кто тебя прогонял?
– - Как кто? А вчера не ты ли хотел к начальству-то идти?
– - Ну, мало что! то было в задоре.
– - Вы давно были рады меня изжить. Так живите без меня! Я по миру буду ходить, под забором где-нибудь околею, а к вам не пойду!.. Пользуйтесь моим добром, пейте кровь мою!..
– - Будет, безумная!
– - Я не безумная! Я все вижу. Я всем вам теперь поперек горла пришла. Ну, так ладно... Я уйду! Куда глаза глядят уйду, а к вам не пойду; живите, пластуйтесь на моих трудах!
Она завыла и не стала больше слушать никаких уговоров. Старик с досады плюнул и вышел из избы.
Катерина стала топить печку. К обеду пришла баба из этого дома, где ночевала Левониха, и сказала, что старуха ушла вон из деревни. Куда она девалась, никто не знал.
Подходила зима. До Мироновых стали доходить слухи, что их старуха ходит по миру. Она просит милостыньку и на вопрос, откуда она, отвечает, что из Гордина, называет своих и рассказывает, что ее выгнали из дома, который она нажила, и расписывает, не жалея красок, старика, сына и особенно сноху. Своим рассказом она вызывает к себе сочувствие, ее жалеют, тогда она плачет и молит бога, чтобы он покарал ее обидчиков, а ее наградил в будущем веке.
У Мироновых скандалы прекратились, но жизнь их пока еще не стала светлей. Старик ходит угрюмый и с каждым днем старится. Катерина каждый день плачет о ребенке, который не растет, а хиреет и не дает дотронуться до спины. Говорят, что у него образуется горбик. И Катерина и Михайло были уверены, что это произошло оттого, что он ушибся, когда его кинула Левониха. Возвращения домой матери они оба не желали, но им больно слышать об ее бродяжничестве и о том, что она в каждом дворе жалуется на них. Катерина не раз заговаривала, что не лучше ли им покинуть все, что принадлежит свекрам, а уйти и самим обзаводить свое хозяйство, но ее успокаивают тем, что, что бы Левониха ни говорила, все-таки они перед ней ничем не виноваты, а она одна в грехе, она будет и в ответе.
1904
СОТСКИЙ
I
Вечерело. В обширном грязном здании Юрьевского волостного правления было тихо и пустынно. Старшина с писарем уехали по волости по сбору продовольственного капитала, а помощник, воспользовавшись их отсутствием, пошел в трактир выпить бутылку пива и повздыхать на глазах у дочери трактирщика, Марфуши, румяной девушки в розовом платье, с большими "буферами" и тощенькой косой, которую она собирала в пучок на макушке. В присутственной комнате правления разливался полумрак, отчего все предметы, находившиеся в ней, получали неясное, несвойственное им очертание.
Правленский сторож Матвей Груздев, старый бобыль, с совершенно лысою головою, которую он при резкой температуре повязывал, как баба, платком, неподвижно сидел на большой скамье в углу у входа, как бы боясь помешать собиравшейся сгуститься темноте, и, закрывши глаза, думал. Он думал о том, что если бы у него были живы его сыновья, из которых один был убит на войне в турецкую кампанию, а другой умер от чахотки в Москве, то, вероятно, у него теперь росли бы внуки и правнуки. Они жили бы все вместе, в большой двенадцатиаршинной избе с печкою посредине, и он лежал бы на этой печке, а кто-нибудь из невесток ставил бы самовар... К чаю принесли бы закусить соленых рыжиков, и когда бы собрали на стол, то какая-нибудь из правнучек подбежала бы к нему и стала звать его за стол...
– - Ох-хо-хо!
– - протяжно вздохнул старик и, отстранившись от стены, на которую опирался спиною, открыл глаза. Темнота густо наполняла уже всю комнату. Картины, портреты и разного рода объявления и распоряжения исчезли со стены для глаз старика; куда-то отодвинулись и самые стены с простенками; только одни окна, тускло белея, были на своем месте.
– - Надо зажигать огонь, -- проговорил Груздев и, тяжело поднявшись с места, не спеша подошел к покрытому грязным, залитым чернилами сукном столу и, снявши со старой кривобокой лампы колпак, а потом стекло и чиркнув дрожащими руками спичку, зажег фитиль. Потом надел опять стекло и колпак и истово перекрестился.
– - Слава тебе, господи, слава тебе!
– - произнес он, сладко и протяжно зевнув, и, перекрестившись, опять стал стряхивать насоренный помощником на столе пепел от папиросы.
За стеной в коридоре застучали, и послышались неуверенные шаги двух человек. Вот шаги притихли; шаркнула, отворяясь, дверь в прихожую, чья-то рука взялась за скобку двери, ведущей в присутственную комнату, и на ней задребезжали стекла. Старик поднял голову и стал глядеть, кто входит; но свет, скрадываемый колпаком еще не разгоревшейся лампы, слабо доходил туда, и старик сразу никак не мог разглядеть, кто вошел.
– - Здорово, дядя Матвей!
– - раздался сочный, сильный голос.
– - Никак, ты один?
Старик отошел от стола на середину комнаты и тут уже разглядел плотную, коренастую фигуру сотского Коврижкина, с лохматой белокурой головой, здоровыми, красными щеками и крупными губами. За ним, слегка съежившись, стоял молодой парень, с еле пробивающимися усиками на миловидном лице, с острым небольшим носом, стриженный бобриком. На нем было осеннее пальто с наглухо застегнутым бортом и поднятым воротником. Пальто снизу все было забрызгано грязью, в грязи были и высокие сапоги с резиновыми калошами. Парень как будто конфузился; на лице его заметно было выражение неловкости, а в темных выразительных глазах светился мрачный огонь.
– - Здорово, друг, здорово!
– - ответил на приветствие сотского старик.
– - Ты что ж, с бумагами, что ли?
– - Какой с бумагами, вишь -- человека привел, -- бросив на скамейку шапку и потирая озябшие руки, сказал сотский.
– - А при нем, известно, и бумага есть...
– - Что ж это такой за человек?
– - спросил старик, внимательно взглядывая на парня.
– - С этапа, -- проговорил сотский и, заметив выражение удивления на лице старика, тряхнув головой, добавил: -- Вот нонче какие орлы этапные-то пошли! На него глядя, и не поверишь, что арестант...
– - И не по-ве-ри-шь!..
– - растягивая слова, не отводя глаз от парня, проговорил старик.
– - Ишь какой чистяк, хошь на свадьбу... Только вон, забрызгался...
– - Забрызгаешься... Из города-то пешком перли, ну и не уберегся... А где начальство-то?
– - Уехали.
– - А помощник?
– - В трактир ушел.
– - Скоро будет?
– - Небось скоро... Садитесь, обождите.
II
Сотский, повернувшись, отошел к стене и, крякнув, опустился на скамейку, где перед этим сидел старик. Старик сел на табуретку за маленький стол у окна. Парень стоял неподвижно и в смущении не знал, куда девать себя.