Чтение онлайн

А леший, молчаливо простившись с мудрой паутинкой, поставил точку:

— Ну, что, двинем на наш левый берег? Впрочем, теперь непонятно чей он — этот левый берег?..

* * *

Когда предрассветный город остался далеко позади, лесная баба вдруг подала голос из котомки:

— Послушай, а чего это они сами себе зловредствуют и друг друга морочат?

— Может быть боятся? — пожал плечами леший. — А может быть просто и сами не знают. Кабы знали, разве бы так жили?

Псков, декабрь 2001

  Скорбный архипелаг

(отрывок из повести)

Как только наступали теплые деньки, настоящие, не какие-нибудь апрельские перевертыши, когда сегодня пригреет, а назавтра, словно из холодного подвала, пахнет февралем, Федор Федорович отправлялся прогуляться по Корытовскому лесопарку... Он всегда брал с собой перочинный нож и первым делом вырезал из приглянувшейся толстой ветки палку, на которую потом старательно (без всякой, впрочем, нужды) опирался. Возможно, этим он подражал кому-то, на которого хотел в этот момент быть похожим, или же просто опасался собак — определенно по этому поводу сообщить нечего, так как сам Федор Федорович ни с кем своими соображениями на этот счет не делился. Хотя, рассуждая о его натуре, можно сказать, что до известной степени он был человеком прямодушным. Если бы кому-то удалось подсмотреть ему внутрь, то без сомнения обнаружился бы уходящий вдаль прямой широкий проспект, светлый и ровный, дающий возможность разглядеть каждый метр тротуара и ухоженных газонов. Но в некотором удаление все равно существовал некий угол, за который означенный проспект вдруг резко поворачивал, и вот что находилось там, за этим поворотом, узнать было уже положительно невозможно. Федор Федорович о многом конечно же догадывался, если не сказать, что знал, но это было его личным делом и посторонних совершеннейшим образом не касалось...

Неспешно прогуливаясь под сенью вековых сосен, вдыхая целебный их аромат, Федор Федорович неизбежно выходил из леса там, где его кромка соприкасалась с дорогой, к грандиозному городскому погосту. Через сто метров от этого места прямая асфальтированная лента упиралась в кладбищенские ворота и тянулась дальше к белому Воскресенскому храму, недавно здесь возведенному, но уже ставшему неотъемлемой частью ландшафта. Федор Федорович, конечно же, вступал на успевший уже прогреться и от того перебивающий резким гудронным духом лесные хвойные запахи асфальт, и шел в сторону серебристого церковного купола. Вход в кладбищенскую ограду лежал меж двух, сложенных из известняка, привратных помещений, на стены которых были привешены металлические створки ворот. Все это изрядно обветшало, а ворота так и вовсе намертво “вмерзли” в асфальт.

Федор Федорович сворачивал в какой-нибудь ряд и медленно брел, иногда просто глядя перед собой, а иногда читая однообразные надгробные надписи: “Вечная память... Помним, любим, скорбим... Забыть нельзя, вернуть невозможно...” Изредка глаза оживали на разбивающих скудную монотонность строчках эпитафий.

Ты жизнь,

Ты утренний рассвет,

Ты вся моя судьба,

Но нет тебя,

И свет померк

И наступила тьма.

Чья-то боль, каких-то неведомых Федор Федоровичу людей, ощутимо витала над этими могилами, касаясь и его больного сердца. Он с грустью шел дальше, шепча: “Помяни их, Господи, во царствии Твоем...” Это тоже было как бы эпитафией, но, одновременно, и евангельской молитвой, хорошо знакомой Федор Федоровичу с детства и поэтому близкой и успокаивающей.

Кладбищенская антропонимика была чрезвычайно разнообразна и это, отчасти, тоже увлекало Федор Федоровича. Рядом с Ивановым и Смирновой лежали Пильнес Фира Львовна, Гюнтер Фридрих Карлович, чуть дальше Черешня Петр Васильевич, Карапетян Фрунзик Арменович и пр. пр. — читалась как бы география всего мира. Сотни тысяч толстейших фолиантов не смогли бы вместить этих жизней, да что там — и на одну единственную понадобились бы тысячи страниц... Впрочем, здесь они вполне укладывались в короткую черту меж датами.

Набродившись, Федор Федорович усаживался где-нибудь в укромном уголке и наблюдал, как тянутся вниз зеленые руки березы, силясь коснуться холодного надмогильного камня. И казалось ему, что мягкие, чуть колышимые ветром, березовые кружева — это слезы Матери-Земли, сотканные солнцем из земного праха и вознесенные на белые ситцевые стволы, чтобы напоминать об очевидном - бренности существования и близком-предстоящем каждому: из земли взят, и в землю отыдеши...

Он вставал, шел дальше и опять замирал в раздумье у какого-нибудь захоронения... Вот семейное: Никифоров Олег Петрович, 1954-86 гг., рядом — Никифорова Надежда Семеновна, 1956-96 гг. Въявь виделось Федор Федоровичу, как провожает в последний путь скорбящая жена своего молодого мужа, как долго собирает деньги, чтобы обиходить могилу, поставить камень, чтобы не хуже, чем у людей. И делает: ставит недорогой, но достойный, из мраморной крошки, каких сотни, но ведь не хуже, чем у других. И ходит десять лет каждое воскресенье, а может и не каждое, но, по крайней мере, раз в месяц точно. Выпалывает траву, сажает цветы, кладет конфетку и листик печенья. А потом вдруг и сама навечно переселяется сюда, в соседнюю могилу. И кто-то провожает ее, но верно менее заботливый или просто стесненный в средствах, потому что у нее лишь простой деревянный крест и никаких цветов над песчаным холмом.

Могилы действительно, как и люди при жизни, разнятся. Иные пышные, гордо пыжатся и выставляются напоказ, взлетая вверх дорогим черным гранитом, иные, словно стыдясь, скромно склоняются долу, косятся набок старыми крестами, укрываются густой сорной травой. Но все равно — и те, и другие — по требованию естественных законов, тянутся к земле, чтобы однажды слиться с ней и раствориться. Сколько бы не говорили и не писали на камне о вечной памяти, это лишь мечта — всему этому суждено исчезнуть. А вечное — оно есть, но не здесь, не сейчас, а там в зауголье, где исчезает горизонт, а небо, поднимаясь высоко и необъятно, разверзается, обнажая великие тайны времен, которые собственно и завершаются там, в полной недвижимости и тьме, где стрелка часов никогда не осмелится сделать и одного шага, и куда путь лишь через этот скорбный архипелаг...

Федор Федорович размышлял и думалось ему, что многие из лежащих здесь не покинули землю в муках и болезнях, цепляясь за каждую возможность остаться, не сгинули под колесами грузовиков и локомотивов, но смертельно устав, однажды пришли сюда сами. Они укладывались, каждый на свое место, не входя в рассуждение о его престижности и удаленности от центра Вселенной. Они поворачивались набок, натягивали на голову песчаного цвета одеяло и сразу засыпали, может быть пару раз с облегчением вздохнув. Нет, не все конечно так. Лишь некоторые. Многих, как подозревал Федор Федорович, тут вовсе не было. Их лишь на краткое время уложили в мягкие песчаные постели, а потом, под покровом ночи, незаметно куда-то увели. Куда, доподлинно Федор Федорович не знал, да и не хотел. Он предчувствовал, что ответ можно найти за углом знакомого проспекта, но ответ этот не очень приятен, и Федор Федорович не торопился искать, предпочитая прямой участок пути. Будто теперь ему не шестьдесят четыре, а по-прежнему тридцать, будто и не пора уже начинать осваиваться там за поворотом, разогнать всех посторонних и навести маломальский порядок…

Русская плясовая

(повесть)

Не будь побежден злом

(Рим. 12, 21)

Так уж случилось, что угораздило Петру Петровичу родиться в деревне Гусинец. «И что за фортель судьбы? – думал он об истории своего появления на свет Божий многие годы спустя. По справедливости, следовало ему родиться в другом месте, в другой деревеньке с совершенно нормальным названием «Зайцево», где и стоял испокон века его родительский дом. Но вышло все так, а не иначе, и именно Гусинец осчастливил Петр Петрович своим первым младенческим криком. Повернись судьба другим боком, может быть потекла его жизнь по иному руслу; глядишь, и миновал бы он тогда кой-какие подводные камни, о которые било его, перебило, да так, что со временем и места живого на нем, поди, не осталось…

А произошло все в июле пятьдесят первого. Мать его, Мария Поликарповна, была на сносях, и вот-вот подходило ей время разрешиться. Но тут вышла оказия: старый мужнин фронтовой друг Антон прислал весточку, дескать, приезжайте на именины и чтоб без отказа. Мария Поликарповна в слезы: куда мне, мол, в таком виде? Но Петр Иванович был мужик твердый - кремень, одним словом. Сказал, как отрезал: «Поедем и баста!» В Гусинец, значит…

«И что это за Гусинец разэтакий?» — трясясь в кабине старой полуторки думала Мария Поликарповна, напоследок цепляясь взглядом за исчезающие родные зайцевские ландшафты. Думала молча, потому как перечить мужу приучена не была…

Впрочем, оказалось, деревня, как деревня: избы, крытые соломой и щепой; рожь да овес на полях; кое-где лен, который, как говорят, с ярью не ладит, хотя нужны в хозяйстве оба: этот одевает, а та кормит… Раскинулась она в живописном месте в трех километрах на юго-запад от знаменитой Мальской долины, что в Изборской волости. Вот только почему «Гусинец»? Об этом определенно никто сказать не мог. Впоследствии, Петр Петрович слышал много невероятных историй насчет происхождения сего названия. Так, некий заезжий литератор предположил, что в незапамятные времена здесь культивировали особый вид гусей, — дескать, потомков тех, которые Рим спасли. Но эта его фантазия не нашла ни малейшей поддержки, оттого, возможно, что историю древнего мира тут сроду никто не изучал — своих историй хоть пруд пруди. Все же следует отдать должное топонимическим изысканиям городского гостя: не пропали они втуне, а, напротив, вызвали кое-какие движения в местных умах. По крайней мере, волостной бухгалтер Семен Авдотьевич поднатужился и вспомнил некое совершенно забытое происшествие, то ли из прошлого, толи — и того хуже! — позапрошлого века. Напали будто бы тогда на здешние окрестности ужас, какие прожорливые гусеницы. Поедали все, даже, говорят, камни грызли, и не было с ними ни какого сладу. Решили, что это не иначе, как козни нечистого, и пригласили кое-кого опытного в подобных делах. И вот, когда прибыл из монастыря маститый иеромонах Вассиан с пятью мантийными монахами и с десятком послушников; когда с пением молитв и псалмов прошли они Крестным ходом по здешним полям и лугам, попятилась тогда нечисть прожорливая, да и сгинула в одночасье. А после всего старушка одна поведала народу, что самолично видела, как заползало все это мерзкое гусеничное нашествие в некий колодец. И место указала — именно в деревне Гусинец (тогда еще называвшейся как-то иначе). Народ в ту пору страх, какой доверчивый был: колодец засыпали, а деревеньку, после недолгих раздумий, переиначили в «Гусениц», в память о страшном гусеничном исходе. Чуть погодя некий помощник писаря, как видно в силу неполного знания грамоты, совершил досадную ошибку, переставив местами в названии сей деревеньки две всего махонькие буковки, — то есть вместо «Гусениц» прописал «Гусинец», — так что не сразу и заметили-то. А потом поздно стало исправлять: бумага та уж в Губернию ушла. Староста местный, конечно, вознегодовал: «Батюшки, мол, светы! Беда-то, мол, какая!» — кулаком по столу пару раз приложил. Хотел и помощнику писаря по шее по свойски выдать, да махнул потом на все рукой: «Пусть, мол, как есть, на все воля Господня!..» Так, дескать, и появился на свет Божий «Гусинец», прежде называвшийся «Гусенцем», а еще ранее — вообще невесть как. Правда, никто из краеведов и историков о подобном случае слыхом не слыхивал: некоторые посмеивались, говоря, что, травка тут такая в изобилии произрастает, «гусинцем» зовущаяся, но другие и с этим не соглашались, отмахиваясь от всего руками, а один, говорят, самый образованный знаток-краеведец, так от возмущения просто грохнулся в обморок… Впрочем, как и было сказано, все это происходило много позднее, а тогда, в июле пятьдесят первого, события развивались своим чередом…