Чтение онлайн

— Ты никак с революционными матросами мосты наводишь? — осторожно поинтересовался Сбитнев, внимательно из-под очков взглянув на Голим Голимыча. Тот нервно погладил лысину и пожал плечами:

— А что? Мудрый телок, как известно, двух маток сосет. Они порядок в своих рядах навели. Оргвопросы решили. Так что запросто. Ну… — Голимыч вдруг заюлил, — шучу конечно, на кой мне надо эту головную боль, чтоб я так жил. Шучу.

— Ласковый. Ласковый, а не мудрый, Борис — так русские говорят, — глотнув мартини, сказал Сбитнев и пришпилил Голимыча строгим взглядом к спинке кресла. — Стратег из тебя хреновый. У нашего любезного Народно-патриотического союза сейчас как раз полная дизурия. Президент всех объехал на кривой, заговорив державным языком, и этим практически увел от левой оппозиции белых государственников-патриотов. Власть заняла патриотическую нишу, потеснив коммунистов и разных там маргиналов-националистов. Таким образом красно-белая идеология потерпела провал. А папу ты зря похоронил, у него сил достаточно.

— Да чтоб я так жил! — замахал руками Голим Голимыч. — Я костьми лягу за папу, если надо будет. На рельсы лягу! По Садовому Кольцу голым пойду! Да я за папу…

После отъезда Голим Голимыча блики от его лысины еще долго метались по дорогой викторианской мебели и темно-зеленому шелку стен…

Желания что-либо делать уже не было, кроме мягкой постели, ничего в голову не лезло и Сбитнев отправился в ванну. Заснул он на удивление мягко и безболезненно, как это бывает свойственно людям без угрызений совести. Закрыл глаза и почувствовал, как во сне ровно вздымается его грудь. Потом вокруг чуть слышно зашуршали какие-то бумаги и кто-то отдаленно не то хихикал, не то подхрюкивал. Где-то в стороне испуганно, боясь потревожить его священный сон, жались какие-то затененные неопределимые личности и среди них некто-то голосом Шимановича с чувством декламировал давешнее стихотворение… Позже, мимо скакали какие-то настырные точки и тире: безконечным канатом они протягивались сквозь сон, становясь все светлее, все ярче, ярче, ярче…

* * *

Он брел по необозримо огромному пшеничному полю, через край залитому светом. От золота под ногами и до безконечности вокруг, в глазах разгорался сущий пожар. Рядом шла высокая молодая женщина, очень высокая — так что он едва достигал ей до пояса. Она держала его за руку и вела куда-то к горизонту. Пшеничные колосья щекотали ему лицо. Они так нежно, так трогательно касались его упругих детских щек, что ему хотелось кричать от восторга. Он был совсем маленьким и его разрывало на части от желания запеть.

— А ты не бойся, пой, — угадала его мысль женщина, — ты пой, Венечка, ведь это все твое, до самого горизонта: и вперед, и назад, и вширь. Твое. Пой!

— А-а-а! — заголосил он, но вдруг понял, что не знает слов, совсем никаких слов, которые можно было бы сейчас петь. Вертелись в голове какие-то кворумы, социальные гарантии, советы Европы, но разве можно это петь? От обиды у него потекли слезы и он, подняв кверху глаза, взглянул женщине в лицо.

— Мама, мама, — прошептал он, заметив, что женщина тоже плачет. Но кроме слез, он разглядел на ее красивом лице кровоточащие ссадины и шрамы.

— Прости меня мама, прости, — быстро залепетал он, — я больше не буду. Никогда! Тебе больно?

— Ничего, я потерплю, — женщина нежно погладила его по голове, — мне не привыкать, ведь я тебя люблю.

— Я больше никогда не буду, мама! — теперь уже в голос закричал он. — Никогда, поверь!

— Я верю сынок, верю, — продолжала она ласково его оглаживать. — Верю…

* * *

До обеда Сбитнев чувствовал себя неважно. Его слегка поташнивало и на душе было муторно и тоскливо, словно он по ошибке обманул кого-то весьма нужного и полезного. Но к полудню он сумел взять себя в руки: он умел это делать; он, вообще, многое, чего умел. После обеда он подписал кое-какие документы, аргументировано доказал необходимость отмены очередной загранкомандировки для Шимановича и со спокойной совестью отправился на прием к психиатру.

Псков, ноябрь 2000

На левом берегу

(Сказка ночного города)

В час пополуночи, когда в Сосновке умер старый священник, когда его истонченная страданиями душа покинула изможденное тело и отправилась в путь всея земли, на верхушке кривой сосны проснулся задремавший, было, ветер. Он встрепенулся и что есть сил дунул в сторону гнилого болота. Торопливо взлохматив на ходу шапку березовой рощи, он ухнул в дупле вздыбившегося могучей кроной старого дуба и, вспугнув серого филина, влетел под большую болотную корягу. Черная полусгнившая древесная масса шевельнулась, крякнула и слегка повернулась набок, всколыхнув покой вековой бездонной трясины. Зашевелились дремучие мхи, болото глухо заворчало, и возмущенные метановые пузыри снизу вверх пробуравили ее плоть, разогнав на поверхности сотней торопливых кругов зелено-бурую ряску. Именно в этот миг и проснулся ленивый лесной дед — леший. От долгого сна он совсем высох и превратился в корявый еловый сучок, затерявшийся в ставшем теперь не по размеру большим, запахнутом навыворот, кафтане. Правый лапоток, надетый по обычаю на левую ногу, свободно колыхался и щекотал безпомощные пальцы стопы. Леший раздраженно поежился, двинул треугольным ухом и прислушался к суетливому болотному бульканью. «Цыц, — сердито рявкнул он, что бы упорядочить суматошные ночные голоса, — не все сразу!» Волнение послушно улеглось, и суетливый отголосок ветра тут же сообщил последнюю новость. Леший резко двинул еловыми ножками, так что синяя его кровь встрепенулась и резво заструилась по набирающим силу жилам. Все члены его ожили, наполнились энергией и объемом. Через несколько мгновений он уже стал живым и полнотелым, таким, как был прежде, до своего глупого и безсрочного сна. «Наконец-то, — двинул он закипевшим жизнью телом, — пришло наше время. Пора!» Он оттолкнулся ногами от спрессованного торфяного дна, разом выскочил прочь из болота и, легко пролетев метров пятьдесят по воздуху, угодил прямо в крону приземистой ели. «Ну, вот, — удовлетворенно прошептал леший, — довольно быть водяным пузырем. Леший я, еловый, плоть от плоти лесной!» Он спрыгнул вниз и гигантскими скачками понесся сквозь лесную чащу. Мчался он, не разбирая дороги, как стадо обезумевших лосей, и лес испуганно хрустел, словно засохший пирог, который неумело разрезают тупым столовым ножом…

Проскочив сосновый бор, уродливую проплешину вырубки и умирающее озеро, леший замер подле огромного замшелого валуна, на три четверти ушедшего в землю. «Кажись здесь», — прошептал он и уперся руками в могучую грудь камня. От его напряженных усилий в воздухе повис сухой треск, будто стайка невидимых молний коротко и зло рассекала вокруг пространство. Камень задрожал и медленно двинулся, а земля вокруг него ожила и с недобрым бурчанием зашевелилась. Через минуту все было кончено, и леший нырнул в разом открывшейся в земле черный провал. «Шел, нашел, потерял», — ворчал он и шарил в темноте руками. Лесную бабу он обнаружил прямо у себя под ногами. Не сразу и понял, что небольшой берестяной свиток — это именно и есть она, крючконосая старуха. «Эка тебя скочевряжило», — обезкуражено пожал он плечами и прошептал первую часть магической формулы:

— Мы часть той силы, что вечно хочет зла…

— И вечно его творит, — едва различимо донеслось из глубины берестяного свитка.

Но леший, даром, что корноухий, сумел расслышать и разобрать.

— Сейчас оклемаешься, — успокоительно прогундосил он, отряхивая свиток от налипших земляных комочков, — время к тому располагает. Наше сейчас время.

Он вырвал несколько волосинок с острой макушки уха, прошептал какие-то заветные колдовские слова… но ничего, ровным счетом, не произошло, разве что краешек берестяного свитка чуть шевельнулся.

— Не желаешь просыпаться? — сердито ухнул леший, — Не стыдно тебе? Кто за нас работать будет? Все на свете проспали!

Он принялся хлопать в ладоши, топать ногами и крутиться вокруг себя, однако свернувшаяся в берестяную трубочку лесная баба никак не желала оживать.

— Эка незадача, — леший растерянно почесал плешивый затылок, потом протянул вверх руку и достал вдруг невесть откуда появившийся мешок с лямками.

— Ну, ладно, мы тебя покудова в котомку, — пробурчал он тихо, сунул берестяной свиток в мешок и закинул тот за плечи, — а сейчас пора, время дорого…

И опять под натиском его стремительного движения трещал лес, тряслись и осыпались зеленой хвоей ели и сосны, а звери забивались поглубже в норы и испуганно замирали… Лишь на околице деревни Сосновка леший замедлил свой сумасшедший бег и приостановился.

— Значит помер ваш поп Ляксей? — торжествующе проблеял он. — Теперь держись, худосочное племя!

— Ась? — донесся из торбы слабенький голосок.

— Вот-вот, говорю же, наше время приспело — помер здешний поп, никто нам сегодня мешать не будет! — леший зашелся в булькающем смехе. Потом вдруг напрягся, раздул ноздри и засвистал, да так по-богатырски залихватски, что у живущей на краю деревни бабки Аксиньи повалился забор, а колодезный журавель, взмахнул ведром, да и закрутился шумной каруселью вокруг своей оси, пока, вовсе скрутившись, не упал в луковую гряду.

— Ась? Чевой ты? — испуганно выпростала голову из торбы лесная баба. — Нешто тише нельзя?

— А чего нам теперь бояться? — загоготал леший, перекрывая разноголосое бреханье деревенских собак. — Теперь мы все можем!

С этими словами он разбежался и с силой влепил свое тело в угол пятистенка бабки Аксиньи. Дом вздрогнул и клацнул оторвавшимися на миг друг от дружки венцами бревен. Зазвенели стекла, густо посыпалась сверху мшистая труха, а внутри дома зажегся свет. Леший приник к окну и взглянул в прореху меж занавесками. Он увидел, как старая хозяйка, озираясь по сторонам и мелко крестясь, семенит куда-то в угол. Там, у теплившейся лампадки, она на мгновение замерла, потом встала на персточки и отдернула ситцевую шторку. Почувствовав опасность, леший отпрянул от окна, но луч необыкновенного, обжигающего света, вырвавшийся из чего-то, скрытого досель за шторкой, настиг его, ужалил и подбросил высоко в воздух. Леший заверещал, как подбитая палкой крыса, грохнулся оземь и ужом пополз в сторону дороги.