Чтение онлайн

Тут в воротах появился Давид, направлявшийся в свой магазин, и старик, который питал к сыну уважение и побаивался его, мигом скрылся в доме. Станислав побрел за повозкой на Лоточек.

Непросто новому человеку привыкнуть к семье, навязанной ему судьбою, — надо одергивать себя, присматриваться, привыкать, стараться понять, полюбить… а главное — забыть о прошлом. Впрочем, Станиславу это оказалось не так уж сложно, потому что у пани Дормунд ему в чем-то было лучше, нежели в чердачной келье. А все же и прежнего своего жилья ему было искренне жаль — там у него были полная свобода, покой, здесь же почти все его время отнимали Каролек или его мать.

Каролек был мальчик избалованный, но в меру, скорее изнеженный матерью и приученный к тому, что ему ни в чем нет отказа, однако у него было понятие о долге и почтение к матери, любившей его до безумия. Каждый час ее жизни был посвящен ненаглядному сыночку, и если она не могла находиться подле него, то все равно лишь о нем думала — с ним вместе она сидела за учебниками, вечером не отходила от него, пока в постели не укроет, не подоткнет одеяло и не благословит на ночь. Она первая входила в его спаленку, едва он откроет глаза, и, когда он возвращался из школы, встречала его на крыльце, обнимала, целовала, будто из дальнего путешествия. А стоило ему задержаться чуть подольше — сколько было тревог, страхов, самых ужасных предположений!

Каролек на материнскую любовь отвечал нежной привязанностью и, понимая, что он ее единственная надежда, трудился, как его ни удерживали, сверх сил, чтобы будущее принесло облегчение, больше для нее, чем для себя. Бывало, после того как мать погасит свечу и заставит его лечь, он потихоньку вставал ночью и принимался что-то учить в постели, но так, чтобы не разбудить спавшую в соседней комнате мать.

Эти трогательные отношения покорили сердце Станислава, хотя вначале ему не удавалось исполнять все требования пани Дормунд, не устававшей восхищаться своим кумиром и желавшей, чтобы все перед ним преклонялись. Как мы уже упоминали, семейство состояло из них двоих и старой Марты, верной служанки, которая провела в доме много лет, вечно на всех ворчала, но работала за четверых. Она также обожала Каролека, хотя при случае ему, как и всем, доставалось от нее. Мальчику частенько приходилось выслушивать ворчанье, упреки, предостережения и нескончаемые монологи старой Марты, которая если уж начнет свою проповедь, то, пока до конца не выговорится, ее не остановишь. Вряд ли сама пани Дормунд так пристально и зорко присматривалась к новому жильцу, как она, — Марта через щелку подглядывала за ним из соседней комнаты, а когда что-нибудь ему приносила, то не уходила долго, наблюдая бесцеремонно за его лицом, за каждым движением и стараясь вызвать на разговор.

Ради блага хозяев она даже пошла на хитрость — притворилась кроткой, ласковой, не брюзжала на жильца, чтобы его не запугать. Но после нескольких дней, разобравшись в отнюдь не сложном характере Шарского, она простерла свою власть и на него, заставляя выслушивать ее воркотню. Стась усмехался, не перечил ей и этим сразу же снискал милость старой служанки.

Без труда удалось ему полюбить и пани Дормунд, когда он ближе с нею познакомился; материнская любовь, заполнявшая всю ее жизнь, доброта, благочестие и постоянная, непроходящая грусть на лице ее, уже много лет не знавшем, что такое веселье, — окончательно его покорили. Каролек, у которого никогда не было друга, угадал доброту Станислава и устремился к нему со всей пылкостью юного сердца.

Так они и зажили — хотя и здесь вокруг Станислава было невесело! За свой плохонький, ветхий домик вдова сильно задолжала, деньги от жильца шли в основном на уплату процентов и поземельного налога, средств было мало, и часто, даже очень часто, и хлеб, и мясо, и молоко брали в лавках в кредит. Чтобы расквитаться с евреями-ростовщиками и безжалостными лавочниками, время от времени приходилось продавать за бесценок какую-нибудь вещицу. Если бы не Марта, которая отважно выступала на защиту хозяйки, хватаясь даже за метлу, пани Дормунд пришлось бы убегать из дому от назойливых кредиторов. Бедная женщина вздыхала, молилась, плакала, тщетно обивала пороги родственников, день за днем живя надеждой, что, когда Каролек окончит школу, когда он станет доктором, начнется лучшая жизнь и будет ей немного покоя., хотя бы на старости лет.

Сколько человеческих жизней, держась лишь надеждами, которым не суждено сбыться, так и свершают свой путь до конца, до могилы, в беспросветном мраке… Но господь когда-нибудь сочтет все страдания наши, которые терзают тело и возвышают душу…

Однажды пополудни, когда Стась, улучив свободную минуту, занимался своими делами, он услыхал во дворе чужой мужской голос и голос Марты, называвшие его фамилию. Это его удивило, ведь к нему редко кто приходил — он выглянул в окно и увидел совершенно незнакомую фигуру. Судя по виду, то был молодой щеголеватый еврей, похожий на торгового приказчика, в модном платье, на шее платок, в руке трость с бронзовым набалдашником — Марта, знать, приняла его за настырного кредитора, пытающегося хитростью проникнуть в дом, и храбро обороняла подступы.

— Чего вам тут надо? — вопрошала она, стоя на крыльце и загораживая собою вход. — Ну, если и живет тут Шарский, вам-то что?

— Мне надо его видеть.

— И зачем же вам надо его видеть?

— Вот еще! А тебе-то какое дело?

— Как это какое дело? Глядите на него, я же тут в доме слежу за порядком, потому и должна знать, кто приходит к моему жильцу.

— Так проживает здесь у пани Дормунд некто Шарский?

— Глядите, он уже и про пани Дормунд знает!

Щеголь в раздражении повернулся и, плюнув, собрался уходить, когда Шарский, увидев его и услышав свою фамилию, сам вышел на крыльцо. Пришелец, видно угадав, кто он, поспешно поклонился и спросил:

— Пан Шарский?

— Да, это я.

— Глядите! А вроде бы незнакомы! Что за черт! — посторонившись, заворчала Марта. — Ежели не к моей хозяйке, пусть себе проходит, голубчик, невежа этакий.

У Марты любимым словцом было «голубчик», она все время его повторяла.

— Мне надо с вами поговорить, — сказал незнакомец, входя в комнату.

— С кем имею честь?

— Это нам для дела вовсе не нужно, — уклонился от ответа незнакомец и сел. — Мы тут одни?

— Совершенно одни, — с некоторым беспокойством ответил Шарский.

Незнакомец поерзал на стуле, словно не зная, с чего начать, прикусил набалдашник трости, подумал и чуть погодя спросил:

— Значит, это ваши стихи мы читали?

— Не знаю, о каких стихах вы говорите, но я тоже издавал стихи.

— Прекрасный талант! Прекрасный талант!

Ответом был поклон, и незнакомец, опять умолкнув, пригладил волосы, прикусил набалдашник, искоса глянул на молодого человека — очевидно, не решаясь высказать, зачем он пришел, хотя глаза у него были хитрые, даже плутоватые.

— Прекрасный талант! — повторил он. — Как жаль, что мы живем в такие времена, когда талант не могут оценить…

— Я на это не жалуюсь, — сказал Станислав.

— Мир не достоин поэтов, но у большого поэта есть по отношению к миру обязанности, и первая, как мне кажется, — бичевать пороки и исправлять, — последнее слово он произнес особенно выразительно. — Изливать свое негодование при виде зла и мерзости, разлагающих общество, это священный долг, — заключил он.

— Время сатиры прошло, — возразил Станислав, — а я тем паче никогда не питал к ней склонности.

— Странно! — воскликнул пришелец. — Мне кажется, что всякий поэт при виде порока должен восстать против него не только в душе, но и устами и пером своим, — по-моему, это его долг.

Станислав посмотрел на незнакомца, который под его смелым и спокойным взглядом опустил бегающие, очень живые и с плутовским блеском глаза.

— Думайте обо мне что хотите, — после паузы прибавил он чуть решительней, — но скажу по правде, я пришел к вам именно для того, чтобы склонить вас к сатире.