Чтение онлайн

Молодого человека у меня не было. Не потому, что я не хотела — по крайней мере, я так себе говорила, — а потому, что в моей жизни не осталось места для свиданий. Как можно ходить в кино, если у тебя в семь утра обход, а в одиннадцать вечера — экстренное поступление? Как можно знакомиться с мужчиной в приложении, если после смены ты не в силах выдавить из себя ни одного связного предложения, кроме «давление сто на семьдесят, пульс шестьдесят, назначить ингибиторы АПФ»? Как можно строить отношения, если твои отношения с работой уже давно переросли в зависимость, которую психологи назвали бы созависимой, а коллеги — просто «она ответственная»?

Родители жили в трехстах километрах отсюда, в небольшом городе, где я выросла. Мама работала учительницей литературы, папа — инженером на заводе, который давно уже не работал, но папа все равно каждое утро надевал рубашку и уходил «по делам». Они звонили раз в неделю, по воскресеньям, и каждый раз разговор строился по одному и тому же сценарию: «Как дела?», «Нормально», «Что ела?», «Все в порядке», «Натали, когда ты уже…» — и тут я обычно находила повод попрощаться, потому что продолжения я не выносила. Не потому, что не хотела их слышать. А потому, что не хотела признавать: они правы. В тридцать два года быть заведующей отделением — это достижение. В тридцать два года быть одной — это приговор, который я сама себе вынесла.

Восьмое марта в моем календаре всегда было выделено красным, но не как праздник, а как день, когда я работаю. Всегда. Потому что 8 Марта — это суббота или воскресенье, а в субботу и воскресенье я дежурю. Потому что у медсестер маленькие дети, и им нужен выходной. Потому что коллеги-мужчины хотят поздравить своих жен, и я не могу их задерживать. Потому что, если честно, мне было проще быть на работе, чем дома, где стены напоминали о том, что здесь никто не ждет.

Я не помню, когда в последний раз получала цветы 8 Марта. Кажется, на третьем курсе медицинского. Однокурсник Антон, тот самый, что потом женился на Кате из параллельной группы, купил мне три тюльпана — желтых, с острыми лепестками — и сказал: «Натали, ты классная». Я тогда подумала: «Классная — это не то, что нужно слышать от мужчины, который тебе нравится». Но вслух сказала спасибо и поставила тюльпаны в пластиковый стаканчик на подоконнике в общежитии. Они простояли три дня, а потом завяли, и я выбросила их вместе с чувством, которое так и не успело окрепнуть.

После были другие 8 Марта. На работе их обычно отмечали чаепитием в ординаторской — торт от профсоюза, конфеты, которые таяли во рту быстрее, чем я успевала их съесть, и дежурные поздравления от Семена Борисовича, который каждое 8 Марта говорил одно и то же: «Дорогие женщины, вы — наша опора и наше вдохновение. Спасибо, что вы есть». Семен Борисович был хорошим заведующим — до меня, — и он действительно верил в то, что говорил. Но «вдохновение» в устах шестидесятилетнего кардиолога с одышкой и гипертонией звучало как-то не очень вдохновляюще.

В прошлом году я получила открытку от пациентки из третьей палаты — Марьи Ивановны, той самой, которая жаловалась на молоко. Открытка была с тюльпанами, внутри — написанное шариковой ручкой: «Спасибо, что спасли меня. Вы — лучший врач». Я храню такие открытки в ящике стола, в отдельной папке. Иногда, когда вечером после тяжелого дежурства руки опускаются, я открываю эту папку и перечитываю. Это помогает. Не всегда, но помогает.

Цветы от пациентов я получала редко. Чаще дарили конфеты — «Аленку», которую я не ем, или «Красный Октябрь», который я тоже не ем, потому что после тридцати метаболизм не тот, а сидячий образ жизни и постоянный стресс делают свое дело. Иногда дарили чай, иногда — безделушки вроде фарфоровых слоников или магнитных календариков. Все это я складывала в шкаф, а слоников раздаривала медсестрам. Я не была сентиментальной. Я не была той женщиной, которая хранит памятные вещи.

Поэтому утром 8 Марта, когда Михаил Владимирович из пятой палаты протянул мне букет ромашек, я растерялась. Не потому, что цветы были дорогими или редкими. Не потому, что я ждала чего-то большего. А потому, что ромашки были… неправильными. Неправильными для этого дня. Для этого места. Для меня.

В моем представлении 8 Марта — это мимозы, тюльпаны, розы, орхидеи, если мужчина состоятельный и хочет впечатлить. Ромашки — это что-то из детства, из деревни, из того мира, где нет асфальта и неона, где трава пахнет по-настоящему, а не бензином и выхлопными газами. Ромашки — это цветы, которые дарят не женщине, а девочке. Или не женщине в моем положении — заведующей отделением, тридцати двум годам, белый халат, строгий хвост и никакой сентиментальности.

Но он сказал: «Вы похожи на ромашку». И я не нашлась, что ответить.

Весь день эти слова крутились в голове, как заевшая пластинка. Я мысленно отмахивалась от них, загружала мозг работой, но они возвращались. В тот момент, когда я слушала легкие пожилого мужчины с застойной сердечной недостаточностью. В тот момент, когда подписывала направление на холтер для молодой женщины с тахикардией — ей было тридцать пять, она была замужем, и на безымянном пальце блестело кольцо, и я поймала себя на том, что смотрю на это кольцо дольше, чем нужно. В тот момент, когда объясняла родственникам тяжелого пациента, что операция неизбежна, и они плакали, а я стояла с каменным лицом, потому что не могла позволить себе плакать вместе с ними.

«Вы похожи на ромашку».

Что это вообще значит? Ромашка — это полевой цветок, сорняк почти, который растет где попало, не требует ухода, не капризничает. Ромашка — это цветок-середнячок, не роза, не лилия, не пион. Ромашку не дарят на первом свидании, ромашкой не делают предложение, ромашку не ставят в хрустальную вазу. Ромашку ставят в кружку — как я поставила. В старую, поцарапанную кружку с надписью «Лучший доктор», потому что в ординаторской не было вазы.

Я смотрела на эти ромашки в перерывах между делами. Они стояли на моем столе, среди стопок карт, рецептов и распечаток ЭКГ. Белые лепестки, желтые серединки — такие яркие на фоне серых больничных будней. И каждый раз, когда я поднимала глаза от бумаг, они были здесь. Они не исчезали. Они не вяли за один день, как те тюльпаны в общежитии. Они стояли и смотрели на меня, и мне казалось, что они что-то знают.

К вечеру я унесла их домой. Не знаю, зачем. Я никогда не уносила цветы от пациентов домой — они оставались в ординаторской, и медсестры забирали их, когда я уходила. Но эти ромашки… я не могла их оставить. Это было глупо, иррационально, непрофессионально. Но я взяла кружку, налила в нее свежей воды, осторожно, чтобы не повредить стебли, и понесла через весь город в своей сумке, придерживая рукой, чтобы цветы не упали.

В метро на меня оглядывались. Женщина напротив, с огромным букетом алых роз, смотрела с легким презрением, как смотрят на тех, кто не умеет выбирать цветы. Я опустила глаза и уставилась в пол. В вагоне было душно, пахло потом и дешевой парфюмерией, и только мои ромашки пахли свежестью — горьковатой, травяной, напоминающей о чем-то, чего я уже не могла вспомнить.

Дома я поставила их в стеклянную банку из-под кофе. Это было единственное, что нашлось подходящего размера. Банка была прозрачной, и в ней было видно стебли — тонкие, чуть изогнутые, с мелкими листочками. Я долго смотрела на них, стоя посреди кухни, а потом пошла варить ужин.

Кухня у меня маленькая, как и вся квартира. Стол у окна, плита, холодильник, на подоконнике — кактус. Я включила свет, достала из холодильника гречку и овощи, поставила воду кипятиться. Руки делали привычное дело — мыли, резали, солили, — а голова была далеко.

Я думала о Михаиле Владимировиче.

Не в первый раз за этот день, но сейчас, в тишине пустой квартиры, мысли были другими. Не профессиональными — не о диагнозе, не о терапии, не о прогнозе. А о том, как он сказал: «Вы больше похожи на ромашку». О том, как смотрел — спокойно, внимательно, без той жалости, которую я привыкла видеть в глазах мужчин, когда они узнавали, что я работаю в реанимации. О том, как пришел в ординаторскую — без спроса, нарушая режим — чтобы извиниться. За что? За то, что подарил цветы? За то, что заставил меня почувствовать себя женщиной?