Чтение онлайн

— Р… ра… раненые, — с трудом произнесла фигура, — ре… ре… — фигура пошатнулась, — ре… регистрироваться.

Рука с толстыми пальцами указала на дверь напротив лестницы.

— Да, ре… регистрироваться!

Фигура повернулась и медленно, спотыкаясь, поползла вверх по лестнице.

Пьян, как стелька, — подумал Григорий не имевший сил возмущаться.

Регистрация происходила в одной из комнат внизу. Прошедшие регистрацию пропускались в следующую комнату, где получали по большому куску черного хлеба с маслом и по куску сахара. После этого можно было подняться по лестнице в палаты. Миша не мог стоять в очереди. Григорию жаль было его оставить и поэтому оба легли в угол на холодный кафельный пол. После тряского вагона было приятно вытянуться и почувствовать, что рана перестала кровоточить. Миша скоро заснул, а Григорий лежал и мечтал о том, что удастся попасть в Москву хоть не надолго, хоть на несколько дней. Писем от Леночки он не получал с Гороховецкого лагеря; никаких сведений о Кате у Леночки тогда не было. Может быть, теперь выяснилось что-нибудь новое. Лежа, Григорий прижимал раненую руку к наружной стене. От стены шел холодок и успокаивал боль. Когда все раненые прошли регистрацию и поднялись наверх, Григорий разбудил Мишу, поднял его на костыли и повел в комнату, где пожилой санитар записывал в большую книгу в черном переплете фамилии раненых, а сестра с неприятными рыскающими глазами проверяла справки с пункта первой помощи. Попробуй попасть к ним в лапы без правильного оформления документов! подумал Григорий, — так вылечат, что век не забудешь.

Хлеб, полученный в следующей комнате, мало обрадовал Григория. Есть почти не хотелось, хотелось спать и вымыться. Вдруг у них там чистые постели с матрацами, подушками и бельем? — думал он, помогая Мише взбираться по лестнице. — Может быть, есть теплая вода? Самое главное избавиться от вшей. Хотя бы их стало немного меньше!

В бывших школьных классах, вместо парт, стояли деревянные топчаны, блестевшие новыми выстругаными досками. Ни намека на белье или вообще какие-нибудь постельные принадлежности. Миша, добравшись до топчана, повалился на него и заснул. Григорий сел было на край своей новой постели, но сделал над собой усилие и пошел искать умывальник. Никто его не спросил, куда и зачем он идет. В полутемной палате не было санитара. Умывальник оказался на лестнице. Большая грязная комната — холодно. Труднее всего было раздеться одной рукой. Рана разболелась. На лбу Григория выступил холодный пот. В мягкой желтоватой фланели рубахи, так обрадовавшей Григория в Гороховецком лагере, копошилось невероятное количество насекомых. Бить их одной рукой было трудно и Григорий около часа просидел на сломанном табурете, прежде чем закончил это отвратительное занятие. Потом Григорий наклонился над грязной облупленной ванной и стал мыться холодной, как лед, водой. После этого, дрожа от холода, он вернулся в палату где один из раненых помог ему одеться. Миша спал вздрагивая и бормоча что-то во сне. Похоже на бред, — подумал Григорий, — а что если у него или у меня начнется заражение крови? Мысль эта испугала Григория. Умрешь чего доброго в тылу из-за халатности советского медицинского персонала!

Григорий стал забываться, когда принесли утреннюю кашу. Это была гречневая каша из концентратов, но хорошо сваренная, а главное теплая. Разносили женщины, мобилизованные для обслуживания госпиталя. Григорий не смог поговорить ни с одной из них потому, что женщины торопились разнести кашу по всем палатам. Миша с трудом проснулся и ел неохотно. Глаза у него были мутные, Мишу лихорадило. Григорий разыскал дежурную сестру и потребовал, чтобы Мишу осмотрел врач.

— Так ведь вас после обеда дальше отправят! — искренне удивилась сестра, выслушав Григория. — Привезут в настоящий госпиталь — там и лечить будут.

— Куда отправят? — оживился Григорий.

Сестра подозрительно посмотрела на него и ответила:

— Приедете, узнаете, а я ничего сказать не могу: сама не знаю.

Лицо у сестры было такое, что на Григория опять повеяло призраком слежки.

Через полчаса доктор все-таки пришел и осмотрел Мишу. Температура у него за это время еще поднялась и начался настоящий бред. Врач молча ушел, а через несколько минут пришли два санитара с носилками и унесли Мишу. Григорий даже не смог проститься с мальчуганом: Миша не пришел в сознание.

Погрузка в эшелон началась ровно в двенадцать часов дня перед самым обедом. На станцию раненые добирались сами пешком и на трамвае. Когда Григорий вышел на улицу, то оказалось, что трамваи остановились. Григорий пошел пешком и, только подойдя к вокзалу понял в чем дело: над городом кружился немецкий аэроплан. Прямо против главного здания вокзала пылал какой-то состав. Клубы черного дыма поднимались прямым, ровным столбом в морозное небо. Очевидно, в городе была объявлена тревога, а администрация госпиталя послала раненых на вокзал, подвергшийся бомбардировке. К счастью, аэроплан вскоре улетел. Григорий следом за другими ранеными вошел в здание вокзала и увидел толпу в серых шинелях. Санитарный поезд не принимал раненых из-за тревоги. На вокзале оказалось много каких-то женщин, детей и стариков. Григорий не мог расспрашивать их из-за слабости и боли в руке.

Началась погрузка. Григорий увидел снова деревянные нары и сердце его сжалось. Он не был уверен, выдержит ли еще один переезд в таких условиях. Забитый санитар помог влезть в вагон и лечь на нары. Раненых было меньше, чем в первом эшелоне, Очевидно, не один Миша остался в Туле.

Рядом с Григорием лежало человек пять легко раненых красноармейцев, прошедших обучение на Дальнем Востоке и потому считавших себя дальневосточниками. Грубые, крепкие дальневосточники достали колоду карт и, сев в кружок, стали играть на махорку, деньги и кусок сахара. Посыпалась кощунственная ругань. Григорий вгляделся в парней. В Гороховце, несмотря на ужасный вид мобилизованных, такой брани не было слышно. Ею козыряли командиры, редко в лагере и часто во время боя. Подростки, вроде Миши, и те, которые были слабее и хуже Миши, но все- таки попали в армию из дома, быстро распускались, но и быстро приобретали вполне приличный вид. У этих же представителей особой дальневосточной армии была повадка, напоминавшая повадку уголовников.

Эшелон стоял и стоял. Прошло не менее двух часов. Несмотря на это, никто не собирался кормить раненых.

— Как с обедом? — спросил Григорий санитара, возившегося около печки.

— Не знаю, — ответил санитар равнодушно. — Разве вас не накормили перед посадкой?

— Накормили! Ни черта не накормили! — повернулся от карт один из дальневосточников, — нечего тут рассаживаться, сбегай узнай как с обедом.

Санитар ушел. Через четверть часа он вернулся и сказал, что эшелон скоро пойдет и никакого обеда не будет.

— А концентраты, полагающиеся на обед кто-то сэкономит в свою пользу, — не выдержал Григорий.

— Ведь есть вагон-кухня, на станции я видел кипяток. Развести и сварить концентраты можно за двадцать минут.

— Воры, крысы тыловые! — загорланили дальневосточники, — зови сюда комиссара.

— Я могу, — с иронией в голосе сказал санитар. — Позвать? — серенькая юркая фигурка задержалась у двери вагона.

— Зови, зови скорее, — заревели хором дальневосточники.

Ну, если они, действительно, похожи на урок, с радостью подумал Григорий, — то комиссару придется жарко! Раненых так легко в концлагерь не пошлешь.

Горлопаны спрятали карты и уселись на нарах, готовясь к столкновению с хозяином эшелона.

— Кто тут недоволен? — раздался спокойный властный голос.

К вагону подошел высокий подтянутый офицер лет тридцати пяти, очень похожий на чекиста.

— Я спрашиваю, кто тут и чем недоволен?

У военного — сухое лицо и сверлящие глаза, в голосе явная угроза. Сейчас возьмет на заметку и в чем-нибудь обвинит, может быть, пришьет антисоветскую агитацию. Григорий оглянулся: дальневосточники притихли, как побитые собаки. Ни тени разудалого нахальства. Григорию стало противно. Если урки затевали в концлагере «бузу», то с ними бывало не так легко справиться.

— Мы хотим есть, товарищ комиссар, в госпитале нам не дали обеда, а в эшелоне мы вот уже скоро три часа и еще ничего не ели.

Григорий не мог не заговорить, слишком раздражало его явное пренебрежение в тоне комиссара.

— Так это ты тут разводил агитацию?

— Не агитацию, а просил санитара спросить, дадут ли нам обед.

Комиссар настолько привык к слепому повиновению, что не нашелся, что ответить на такое простое возражение, повернулся и пошел от вагона, сопровождаемый испуганным санитаром.

Несмотря на вызов комиссара эшелона, обед раненым так и не дали. Получили они только ужин. Правда, и выступление Григория не имело никаких плохих последствий.

Ночью Григорий спал плохо. Тряска опять вызвала кровотечение и он серьезно начинал бояться заражения крови. Чтобы как-нибудь облегчить боль в руке, Григорий сел около печки и полночи провел в разговорах с санитаром. Санитар оказался не санитаром, а мелким партийцем, работником какого-то склада, устроившимся в санитарный поезд по блату. Рассказывал он о себе очень неохотно и было видно, что больше всего партиец боится фронта. После осторожных расспросов Григорий все-таки узнал, что поезд идет в Москву и раненые будут сданы на эвакуационный пункт на Курском вокзале, а оттуда попадут на три-четыре дня в один из московских госпиталей. В московских госпиталях, по словам санитара, раненых мыли, вскрывали гипсовые повязки, тщательно осматривали и оперировали. После нескольких дней такой обработки всех отправляли дальше и тыл в импровизированные госпиталя до выздоровления. Слушая рассказ санитара, Григорий составил план действия.