Чтение онлайн

– Это отвратительно, Мегги! – Роган повернул ее к себе, положил руки ей на плечи. – Какой-то идиотский фанатизм.

– Она была убеждена, что говорит святую правду. Что Бог наказал ее за ночь греха, а меня – за то, что я в нем появилась на свет. Стоило ей взглянуть на меня, как она вспоминала о содеянном. О том, что была вынуждена пойти на этот брак, который ей претил. Бросить то, чем занималась, на что возлагала надежды. Прости, что повторяю одно и то же, но для меня это привычный и многолетний разговор с самою собой. А теперь вот добавилось то, что я узнала от твоей бабушки, и это довершило картину.

– Но бить ребенка и говорить ему такие вещи! Да еще оправдываться именем Бога! – Роган был вне себя; голубые глаза сверкали от гнева и отвращения.

– Знаешь, отец говорил примерно то же, что и ты, когда пришел домой. Я думала, он ударит ее. Никогда не видела его в такой ярости. Они так ссорились и такое кричали друг другу, что лучше бы уж подрались. Я в ужасе убежала в спальню, и Брианна, ей не было и десяти, совала мне какие-то успокоительные таблетки. Руки у нее тряслись. Я тоже вся тряслась. Наверное, весь дом тогда содрогался от их криков и моих рыданий.

Мегги не противилась, когда Роган крепко обнял ее, но продолжала говорить, просто не могла остановиться. Глаза у нее были сухими, голос странно спокоен.

– Я думала, после этого отец уйдет из дома. Насовсем. Такое они наговорили друг другу, что жить под одной крышей было невозможно. Так мне казалось. Я хотела этого и чтобы он взял меня и Брианну с собой. Куда угодно, хоть на край света! Но он не ушел. Позднее он говорил, что тоже расплачивается – за то, что думал, будто любит ее, за свою похоть. И будет расплачиваться до самой смерти.

Мегги снова вырвалась из рук Рогана, но говорить не перестала.

– После этого прошло еще десять с лишним лет. Мать больше никогда не поднимала на меня руку, но жили мы, как грешники в аду. Отец старался показать мне свою любовь, делал все, что мог. Только что он мог, оставаясь в этом доме? Порой я как будто слышала – и меня страшно мучила эта мысль, – как он говорит самому себе: если бы не она, не я то есть, он бы, наверное, ушел из дома и был бы свободен делать то, что хочет, и любить, кого хочет.

– Но ты сама, – сказал Роган, – неужели ты всерьез считаешь, что грехи отцов, как сказано в Библии, падут.., и так далее…

– Любимое выражение моей матери. Нет, – покачала головой Мегги, – я так не думаю. Но ведь это уже ничего не меняет. У меня в душе.., в крови.., стойкий страх перед браком. Может, своего рода болезнь. И я никогда не решусь заключить тебя в эту тюрьму.

– Но ты ведь не настолько неразумна, чтобы думать: то, что произошло с твоими родителями, происходит со всеми?

– Не настолько. Даже надеюсь, что теперь, когда она освободилась от материнского ига, Брианна выйдет замуж и нарожает детей. Она всегда хотела иметь семью.

– Вот видишь. А ты?

– А я нет. – Голос ее звучал бесстрастно и глухо. – У меня есть моя работа, и я хочу быть одна.

– Ты была напугана с детства и пребываешь в этом состоянии до сих пор.

– Наверное. Я часто сама себе говорю, – она еще дальше отодвинулась от него, – какая из меня жена или мать при всем этом?

– Но твоя сестра жила в том же доме. В той же семье.

– Она не была в роли главной виновницы. И вообще, она другая по натуре. Ей нужны люди, обустроенный дом. А я… Ты совершенно правильно сказал, что я упряма, резка, погружена в себя.

– Я и не отрекаюсь от своих слов. Но тебя сделали такой. Ты вынуждена такой быть. Однако умеешь быть и другой, Мегги, я теперь знаю это: преданной, сострадающей, любящей. И я полюбил не отдельные твои черты, а всю тебя целиком. И хочу вместе с тобой провести свою жизнь.

Что-то словно задрожало в ее душе – и разбилось на мелкие кусочки, как хрусталь под небрежной рукой.

– Разве ты не слышал, что я только сейчас говорила?

– Каждое слово. И теперь знаю: ты не только любишь меня, но и нуждаешься во мне.

Она вцепилась обеими руками в волосы и рванула их, словно хотела снять с себя скальп.

– Мне никто не нужен!

– В тебе говорит упрямое отчаяние. Ты боишься признаться самой себе в обратном. – Он забыл в эти минуты о собственном самолюбии. Да и о нем ли речь, когда перед ним просто несчастный ребенок. Ребенок, которого избили и запугали не полтора десятка лет назад, а совсем недавно: сегодня, вчера… И говорить надо с ней, как с ребенком – терпеливо, участливо. – Ты сама заперла себя в клетку, Мегги. Как только ты признаешься себе в своих действительных нуждах, ее дверь откроется перед тобой.

– Мне хорошо и так. Зачем ты хочешь изменить что-то?

– Потому что ты нужна мне не на несколько дней в месяц, но каждый день. Я хочу жить с тобой в одном доме, иметь детей. Ты первая женщина, Мегги, кого я по-настоящему полюбил, и я не хочу тебя потерять. Не хочу, чтобы ты потеряла меня.

– Я дала тебе все, что могла, Роган, – голос у нее слегка дрожал, но она старалась изо всех сил держать себя в руках. – Больше, чем кому-нибудь. Постарайся удовлетвориться этим, потому что иначе я буду вынуждена положить всему конец.

Боже, что я говорю? Неужели я действительно так думаю?

Голова у нее шла кругом, мысли разбегались. Роган протянул к ней руку, потом рука упала.

– Ты сможешь так поступить?

– Мне придется!

В воздухе повисло тяжелое молчание.

– Да.., упрямая… – сказал он потом с ноткой удивления, за которой скрывалась боль. – Но и я тоже. И я буду ждать, когда ты придешь ко мне. Нет, не говори, что никогда не сделаешь этого, – добавил он, видя, что она приоткрыла рот для возражения. – Ведь потом это будет для тебя намного труднее. Оставим все как есть, Мегги. Но с одним примечанием.

– Каким еще примечанием? Она спросила устало, однако с некоторым облегчением.

– Что я не только хочу тебя, но и люблю. – Он привлек ее к себе, предварив возможный ответ поцелуем. – Люблю и буду постоянно напоминать тебе об этом.

Как рада она была, что опять дома! Мегги наслаждалась одиночеством и длинными, длинными днями, когда до десяти вечера солнце не уходит с неба. И не нужно ни о чем думать здесь, как только об одном – о работе! Чтобы доказать себе, что это действительно так, Мегги три дня подряд не вылезала из мастерской.