Чтение онлайн

После его выступления в зале воцарилась тишина. Потом Василевский хлопнул в ладоши и зал обрушился аплодисментами. Были, конечно, споры, возражения, но все последующие ораторы стали выходить на трибуну уже с готовыми обязательствами.

Но Павел никак не предполагал, что своим выступлением сам себя посадит на прикол.

— О чем вы грустите? — Смирнов встал сияющий, подошел к Павлу. — Что, трудно быть маяком?

— Видите ли, товарищ подполковник, вся беда в том, что я не знаю, трудно это или нет. Не думал как-то. Маяк, фонарь ли — это ведь надо светить другим. Я же никогда не смотрел на себя со стороны — яркий я или тусклый... Просто делал и делаю свое дело, как умею. Я не могу делать его плохо или как-нибудь. Этого я попросту не умею. Говорю вам правду...

— Ну так, что же?

— Так. Ничего.

— Вот оно что, — протянул начальник политотдела, садясь на стул подле Федченко. — А ну-ка, выкладывай, что стряслось?

— Стоит ли, товарищ подполковник?.. Сейчас я как-то очень отчетливо понял, что не принадлежу себе. Что мои личные интересы, мое «я» не играет никакой роли, их просто не существует для крепко сплоченного воинского коллектива.

— Почему вдруг такое настроение? Что у вас произошло?

— Если это вас интересует всерьез, то знайте: я, кажется, навсегда лишаюсь личного счастья. Надеялся поехать в краткосрочный отпуск, чтобы встретиться с девушкой, которую люблю. А теперь какой же отпуск? Надо «светить» другим... Только не говорите мне, товарищ подполковник, что вы, наши старшие братья и отцы, четыре года не получали отпусков, но не стонали. Что у нас, ракетчиков, сейчас тоже фронтовая обстановка... Я все это хорошо понимаю сам, но... Словом, я солдат и готов! Буду «светить», как мне прикажут.

— Вот вы какой, оказывается. Спасибо за откровенность. Но кто тлеет, тот не светит. — Смирнов с сожалением посмотрел на Федченко и позвонил по внутреннему телефону. — Штаб! Говорит начальник политотдела. Оформите лейтенанту Федченко отпуск сроком на десять дней. С командиром я договорился. Он согласен. Все! — Подполковник положил трубку и стал негромко насвистывать.

— Идите, товарищ Федченко, получите ваш отпускной. Не будем мешать расцветать вам как личности...

— Товарищ подполковник, — торопливо произнес Павел. — Вы меня не так поняли, извините, пожалуйста. Я... Видите ли... У меня...

— Идите, товарищ лейтенант. Идите! Так будет лучше.

Павел вышел из кабинета. На душе было гадко. Он чувствовал себя так, как будто потерял что-то очень дорогое для себя, а что именно, пока не осознал. Хотелось вернуться, но и сделать этого он не мог, потому что его фактически выпроводили с глаз долой, и оттого было ему до боли обидно и стыдно.

Федченко и не думал заходить в штаб за отпускным билетом. К черту с отпуском!.. Скажут: сбежал с переднего края! Как перед атакой. С Любой, пожалуй, все. Она ждет, а если он не приедет сейчас, то всякое может случиться. Павел был уверен, что первая же встреча поставила бы все на свои места. Их разделяет лишь стечение обстоятельств. Самой Любе в этом не разобраться. Письма? Но она даже не отвечает на них. У нее очень, очень плохо на душе, а она не может высказать свое горе никому, и прежде всего тому, перед которым она считает себя виноватой и у которого ищет поддержки и не может ее найти...

С противоречивыми мыслями и чувствами, Павел вернулся в свою батарею, где занятия были в полном разгаре. Войдя в помещение, он услышал, как сержант Низовцев сказал ракетчикам: «Ребята, подтянись! Комбат пришел».

— Встать! Смир-р-рно! Товарищ лейтенант...

— Вольно! Занимайтесь...

Павел прошел в канцелярию, сел за стол, обхватил руками голову и задумался... Он вспомнил отца, который приучил его с детства расценивать свои поступки и поведение через опосредствование: а как бы ты, Павел, отнесся к такому же поступку, если бы его совершил другой мальчик по отношению к тебе? Уважение к людям, мнение людей было главной мерой, которой тщательно вымерялся человек в семье Федченко. Но только сейчас у Павла мелькнуло подозрение, что у него мера эта далеко не полна, что она, скорее, один из цветов спектра нравственных качеств человека. А ведь весь спектр, определяющий положение человека среди людей, — надежность! Какое полное слово, и какое емкое понятие! Да, все-таки мудрый он человек, отец!.. Павел перебрал в памяти весь свой разговор с подполковником Смирновым, вспомнил о призме «надежности», и сердце его дрогнуло... Как же он уронил себя в глазах человека, которого считает совестью части, а не только душой... Человека, для которого надежность в людях была главным их достоинством.

Павел порывисто поднялся и бегом направился из казармы. На ходу бросил дежурному по батарее:

— Кто спросит — я в политотделе.

На попутной машине он быстро добрался до штаба части. В коридоре его встретил майор Самохвалов.

— Здравствуйте, Павел Андреевич, — сказал он, — опять к нам, идемте, я провожу вас к Михаилу Ивановичу. — Он открыл дверь кабинета начальника политотдела, ободрил: — Смелее, Павел Андреевич...

— Заходите, товарищ лейтенант, — сухо произнес подполковник Смирнов. — Садитесь.

Михаил Иванович внимательно посмотрел на Федченко.

— Я знал, что вы вернетесь, Павел Андреевич! — В голосе Смирнова звучала легкая ирония, но смотрел он на Федченко строго.

— Извините, товарищ подполковник, я никуда не поеду. Прошу вас забыть утренний разговор.

Смирнов подпер подбородок кулаками и стал с интересом рассматривать смущенного лейтенанта.

— А почему бы не поехать, если очень надо?

— Не ко времени вся моя затея. Остыл, обдумал — не ко времени...

— А как же с невестой?

Павел пожал плечами.

— Если любит по-настоящему, то сама поможет найти выход, а нет — никакой отпуск не нужен. Нескладно все получилось, товарищ подполковник. Я вел себя, как круглый...

— Вы, Павел Андреевич, лучший офицер в части, знающий технику. Несмотря на свои небольшие года, должны быть взрослее...

Павел посмотрел на подполковника, не понимая, к чему он клонит.

— Поясняю, — кивнул Смирнов. — Мы с вами поставлены на самый горячий участок. Рождаются Ракетные войска стратегического назначения — не по прихоти чьей-то рождаются, по необходимости. Нам дорог каждый активный штык в строю, каждая светлая голова. И представьте — каждый час. Мы заложили фундамент для нашего здания и радуемся; теперь можно возводить стены! А угловой камень в том фундаменте, на котором мы ставим главную опору, возьми и зашатайся... Как вы это расцениваете?

— Тут можно расценить только однозначно, — пробубнил Павел. — Ответ здесь напрашивается сам: плохо!

— Дело даже не в этом, дорогой мой, — понизил голос Смирнов. — Вас можно понять. Можно и отпустить, только замену поискать... Дело в другом. Вы сегодня размахнулись на принципиальные вещи, заговорив о соотношении личности и воинского коллектива. Вы противопоставили эти понятия, а вот это уже грех серьезный. Очень я огорчен. Вы как должны были поступить? Прийти к командиру части или в политотдел и сказать откровенно: мне плохо, помогите. Мы все сделаем, чтобы наш молодой офицер чувствовал себя спокойно, уверенно. А вы под минутным впечатлением выпросили у Бондарева отпуск. Время-то такое... Я узнал и решил переговорить с вами. Ну, здесь и пошло...

— Все, товарищ подполковник. Семь раз виноват, каюсь.

— Вы не кайтесь, а вникните. Вы же первый у нас! Вашу батарею думаем послать на государственный полигон для сдачи на допуск к боевому дежурству. Возможно, вы будете первым в условиях полигона, кто нажмет на пусковую кнопку стратегической ракеты. Вы — офицер. Разве это не делает вам чести?

Федченко встал. Он был возбужден:

— Это все правда, что вы говорите?

— Считайте, что правда.

— Вот сейчас мне все понятно. Это уж точно! Буду готовить батарею. Как следует, как смогу.

— Слова не мальчика, но мужа! — улыбнулся подполковник. — Ну, ступайте, Павел Андреевич! Теперь вы действительно смахиваете на личность. Не выпускайте стремена, дорогой! Да, кстати, как зовут вашу девушку?..

Федченко, потупясь, ответил.

Когда старший лейтенант вышел из кабинета, Михаил Иванович вынул из ящика лист бумаги и начал писать: